Другая живопись

Другая живопись

* * *

Не поддавайся видимости событья,

яду им впрыснутого настроенья

как не мирись с похмелья, ссорясь в подпитье:

гладью время не шьют, с ним вступают в тренья.

 

Не поддавайся мгновенью: из путанных свито

нитей оно, рваной простегано вязью

букв: ты не знаешь этого алфавита,

видишь только узор, не поддавайся.

 

Это я не другим, а тебе, Анатолий,

самому. Бессобытийна судьба. Событье –

смолл-ток. Стилистика выставок и застолий:

кто на открытье был – был, считай, на закрытье.

 

 

ЖИВОПИСЬ

 

Не живопись – мазня. Но в этой-то мазне

другая живопись, та что любезна мне:

уродство карлика – под желть волос инфанты,

монаршья блажь – огонь в зрачке маэстро, пятна

 

на скулах, кисть в руке. Мазня – прямой театр

юнцов, на первый бал встающих из-за парт,

лиц голизны под грим, под крем, под бачки, пейсы –

томленье сладкое, зачем мы европейцы.

 

Зачем не карт расклад искусство, а поп-арт?

 

Не-образ-а-мазня – итог. Что даль, что близь,

что часть, что целое – одно. И ошибись

изображение, мазком грязцы художник

пришлепнет трескотню речей пустопорожних.

 

И не забудьте холст, он пасть и он же хвост

процесса влажных язв и сохнущих корост,

эмблема творчества: из праха, слизи, жира

неоспоримую слепить картину мира

 

(он холст-то холст не прост, доспех, зерцало звезд),

 

эфира сполохи – как рыцарский штандарт,

под ним Европы полк, точнее авангард

солдат, стяжавших не оружьем, но в молельне

на час бессмертье, нерв родства, родник томленья.

 

Мазня не путанность и страсть, разгул и мрак,

а дерево зимой: сомкнулось все в кулак,

раздевшись как к врачу, допрежь того увянув,

чтоб анатомию его постиг Иванов.

 

Торс. Хаос тканей. Дебрь ветвей. Мослы. Костяк.

 

До геометрии отсюда шаг: до форм

и красок базовых. В фольгу расплющить шторм

трехмерности – не текст, но сродно скифским вазам:

круг черных квадратур – их скол, их миром мазан.

 

Письмо живое дубль история корабль,

разглаживающий моря почище грабль,

плуг, вспарывающий бесстрашно и свирепо

ларцы земли, шелк магм, овчинку неба-склепа.

 

Ты как парик на все, с чего снимаешь скальп.

 

 

* * *

Цепь слепящих просветов,

но не свет. Не кровей

певчих отпрыск. Поэтов

образ. Но не Орфей.

 

И однако, однако

дыр-бул-щыл наш и пир

говоренья и смака

речи – он! Он Шекспир!

 

Счет идет от Шекспира,

он как ствол-водомет

выше града и мира.

Пусть бухгалтерский счет.

 

Что от бури накаплет

с крыши в цинковый таз

и намек, де не Гамлет

ли сам-пять Карамаз.

 

Бег вдоль спицы костяшек

не стихи. Не парик

лик. Словесность рубашек

козырной воротник.

 

 

СЕРАЯ ВЕТКА

 

На Тимирязевской и Дмитровской костюм

от де ла Рента ваш – костюм, и всё, и точка.

К Савеловской уже одежда, оболочка.

От Чеховской и до Полянки он в вас ум

изобличает, ценз культурный, взлет души,

шик франта: воротник подбит мышиной лентой…

А дальше камуфляж крик моды: де ла Рентой

чертановских не зли, щербинских не смеши.

 

Князья Чертановский, Щербинский, Янгель-граф,

киргизов приучить решившие к мундирам,

нашли солярки крап муниципальным дырам

в пандан и звание: стригаль газонных трав.

Стук стыков рельс входил им снизу в дрожь колен,

подземных крылья ламп пластая, мчался ангел,

за ним, через проход дремля, Чертан и Янкель

тряслись в свой реквием сквозь метрополитен.

 

Костяк – костюм, костяк – костюм. На том пластрон

и том. И камуфляж: вокруг все в камуфляже,

как бы война, но и – как бы одет по блажи,

как бодигард и как конвой, микрорайон.

Дистанция – модель, не мода. Как дома

не склепы стен и крыш. И есть на ветке серой

от ямы и пути отказ, стоячей мерой

мерь или шаговой его земля сама.

 

 

MAIN LINE

 

Я жизнь свою как джингл беллс

когда пропел, когда провыл

как сев в рождественские санки

вдоль занесенных вьюгой рельс

рысцой в салун и церковь янки

мимо увитых хвоей вилл.

 

Поскольку праздник. Быть с людьми

обычай. Он над снегом плыл.

Конь цокал, колокольчик тинькал.

Рев певчих. Клавиш до-ре-ми.

И мускул сборища и пыл

он. Или я. И – джингл, джингл!

 

 

СЕТЬ

 

Ужать вселенную до створика

ворот, захлопнуть. Даль стереть.

Признать, что бытие историйка,

забитая рыбешкой сеть.

 

Я вам пишу по-электронному

в эфир, где ждет давно ответ

от вас, сменив язык и родину

на сноски к ним, и свет на свет

 

экрана; мыщцы букв – на извести

шипящей жижу; на муляж

слов – беглость речи; на наивности

суть дела; благодать на блажь.

 

Я вам пишу не ради вызова

на переписку, а рука

сама толкает. Ну, и сизого

взметнуть охота голубка.