Глаз циклона, как глаз циклопа

Глаз циклона, как глаз циклопа
Стихотворения

VERA RERUM VOCABULA1

 

0.

 

Тоскует душа… и калёным вопросом

в гортани заклинена фраза одна…

 

Как голым – на льдину, как ночью – по тросу,

как в реку – с обрыва, не ведая дна –

так я, ни единого слова не автор,

язык исчерпавший едва ли на треть,

пытаюсь наведаться в ближнее «завтра»

и в зеркале строф на него посмотреть.

Пишу в ожидании неких знамений,

живу, наблюдая стихов кутерьму,

и вот, тем не менее и к удивлению,

им удаётся, как никому,

представить ответ на проевший плеши –

а многим – так стоивший всех волос –

на сакраментальный «Камо грядеши?»,

на вредный для практики жизни вопрос…

 

1.

 

Представлять – приблизительно… Медленно к ней приближаясь,

опасаясь спугнуть…

Так охотится львица, отсутствием перемежаясь

на пути к обречённому гну.

Притворяться спокойным и будничным. Жить, как обычно,

оставаясь всегда начеку,

изучая размер и повадки вербальной добычи.

Так змея на суку

над тропою висит, зеленеет побегом лианы.

 

Примеряясь запрет обмануть,

ты исследуешь стилей и лексики дальние планы,

снаряжаешься в путь

за слоновою костью словес и заслуженной славой.

В глубине горделивой души

ты на формулы жизни затеял большую облаву,

но ещё не спешишь:

так овраги родятся, ветвятся кораллы и мангры

и смарагды растут.

Ты нацелился выследить суть, облаченную в мантры,

но случайно задремлешь – и тут…

 

2.

 

Тут время застыло, и тёмный вертеп

теней… а свет – как будто и не был…

иссохшая почва уводит к черте,

где блюдо земли прикасается к небу.

А там – ни луны, ни звёздной лузги.

То ли небо обтянуто чёрным сатином –

но только уже не увидеть ни зги,

(неведомой зги…) ни носков ботинок.

И страшно – вперёд, и поздно – назад,

и больше не вышептать «святый Боже»,

и смертной повязкой – мрак на глазах,

и травы – старой змеиной кожей,

и ухает темень, и лает шакал…

И дух замирает во мгле непролазной

за всё, что по глупости всуе болтал,

за каждую мысль, урождённую грязной,

за бранное слово, злосчастие лжи,

за уничиженье глаголов модальных

и приумноженье картонных медалей…

Проснуться!.. раскаяться!.. попросту – жить

и всё называть именами своими,

правдиво и правильно!

Разве вотще –

искать Настоящее Имя вещей?

Ведь каждой дано при рождении Имя!

Любой – сопоставлен таинственный код,

любая покорна творящему слову,

и верная фраза – насытит легко

хоть перлами истин, хоть кашей перловой!

Узнать бы…

Но если тому суждено –

тогда – в промежутке шакальего брёха,

сквозь копоть и пепел, во мрака прореху

спасением жизни приходит оно.

И страх выжигает, и гонит уродцев,

и собственной кровью питает закат,

и остро царапает плоть языка,

и всё не сорвётся…

 

3.

 

В то утро –

сорвётся с кромки прибрежной скалы,

легко и безгласно расстелется в воздухе скользком

пернатое слово, кого – ни поймать, ни использовать –

и взмоет в струе восходящей.

И станут малы

сначала вопросы эстетики… этики… эти

благие и звучные смыслы… Исчезнут потом

отдельные камни и тропы. Воздушный поток,

слегка изгибаясь, параболу трассы наметит.

 

Утихнут фонемы и шум прибоя глухой,

наземные жизни опять обратятся в букашек;

на зеркале чёрных заливов – скорлупки фисташек

ещё измельчают, замрут просяной шелухой.

Темнее и ближе к фиалке станет лазурь,

размеры вершин и ущелий пойдут на попятный;

растают, шагреневой кожей сожмутся внизу

пространства забот и болот, ледниковые пятна,

сотрутся и краски полей – и дорог кракелюры…

 

Подавно теперь не вымолвить, не написать

волшебное слово, белое, с розовым клювом,

изгибами крыльев взявшее ровный пассат.

Смотри, как оно восходит в холодный покой,

земле оставляя тугу, маяту человечью –

широкой спиралью над временем, речками, речью,

над нашей по ясному смыслу тёмной тоской!

____

1 Истинное имя вещей (лат.)

 

 

ЛЕТНИЙ ЗАПАДНЫЙ ВЕТЕР. ЦИКЛОН.

 

Отроги туч громоздятся с размахом,

достойным картины Рериха.

Уже с утра небосвод распахан

движеньем тяжкого лемеха.

Составом, рвущимся под уклон,

бригадой в панике брошенным,

идёт циклон и гудит циклон,

неистовый и непрошеный.

 

Мильоны тонн воды волоча,

довлея над континентом,

с землёй сшивает свои обруча

змеящимся позументом.

Дойдя до нас через всю Европу,

он сделался лишь сильнее,

и глаз циклона, как глаз циклопа,

угрюмым огнём синеет.

 

Теперь из каждой облачной кручи,

белёсой, свинцовой, сивой,

он ливни выдавливает могучей

слепой центробежной силой.

И этой силой и пьян, и весел,

он так рычит поминутно,

что воды рек за пределы русел

стремятся потоком мутным.

 

Спешит, охальник, шумит, вражина,

творит по пути распутицу,

влеком косматой тугой пружиной,

как мельничный жёрнов, крутится.

И в третий день, растеряв понемногу

хозяйство своё лоскутное,

уходит рассерженным осьминогом,

чернильным пятном окутанный.

 

Ещё грозит из последних сил…

Да был ли он или не был?

Скользит, кренясь на своей оси

к покатому краю неба.

А там, в степях, далеко позади, –

исчезнет. Куда и денется…

И выпьют степи его дожди,

как пьет из рожка младенец.

 

И млечный пар пойдёт от земли,

и скоро просохнут, верно,

и астраханские ковыли,

и огороды Оверна,

и солнце в росах зажжёт пожар,

и воздух станет высоким,

и коршун повиснет, слегка дрожа

в его восходящем токе.

 

 

ГОНЕЦ

 

«И дольше века длится день…»

Б. Пастернак

 

Из средних – средний, этот век

клинки оржавленные скалит…

В Козельске, Муроме, Москве

ещё и слыхом не слыхали

об азиатской саранче –

а между тем пылают брёвна,

и косят лезвия мечей

одних своих, единокровных.

Не остановят их труда

ни купола, ни панагия –

за то и послана Орда.

Им несть числа. Они – другие.

Они грядут издалека,

пока пожары не остыли,

от мест, где русская река

уже становится Итилью.

 

Когда немеряная степь

цветёт полотнами тюльпанов,

об этом можно только спеть,

самозабвенно и гортанно…

Там, из конца в другой конец –

ещё росистый путь не высох –

спешит-торопится гонец

к шатрам великого Чингиса.

Стреле не встретится помех,

впивают ноздри запах пряный,

ковыль, бунчук да волчий мех

у степняка на сальных прядях

восточный ветер мнёт и треплет.

В прозрачной неба наготе –

крестообразной птицы трепет…

И больше нечего хотеть.

 

А зной растёт. И длится день.

То море в мареве блазнится,

а то порой ладони тень

скользнёт в раскосые глазницы,

и капля пламени ползёт

по направлению к закату.

Тысячелетний чернозём

и волны трав солоноватых.

 

 

ПАМЯТКА

 

Делириум тременс2 имеет в активе то,

что вдруг исчезает грань… Зоопарк Денницы

с набором рогов и копыт, пятаков, хвостов

сожительствует с душой, а не просто мнится.

 

По слухам, приятного мало. Дверной глазок

в преддверие пекла обычно задёрнут шторкой,

но если туда заглянул хотя бы разок –

так это не глюки, и дверку лучше не торкать.

 

Но время имеет свойство идти назад.

Хотя бы и близко не пахло зелёным змием –

бездонное «было» вернёт пережитый ад,

и память поднимет чугунные веки Вию.

 

Мальчонке всего-то исполнилось пять или шесть.

Обычный ребёнок, детство без лишних стрессов,

и вряд ли он был законной добычей бесов,

но речь не об этом… Кошмара чёрная шерсть

его не спросила. Мозги одолевший жар

две ночи подряд служил одному и тому же:

меж этим и тем куда-то делась межа,

оставив ему непосильный посмертный ужас.

 

Он был содержимым безумно жуткой тюрьмы,

и тьма была её единственной сутью.

Он был амёбой, кляксой, гримасой тьмы,

в себе заключавшей зыбкое бремя ртути.

Он был существом, пробитым тупой иглой,

беззвучным воплем, агонией и надсадой,

и только животный страх сохранял его –

на долю мига – от будущего распада,

не смерти второй, а вовсе не-бытия.

И зная уже, что края ему не будет,

себя на исходе, дрожало жалкое «я»,

ничем не скреплённое в той кромешной посуде…

Баланс на оси, где малейшей опоры нет,

и судорожный пароксизм эфемерной кожи

угрюмой смолой пропитывал чёрный свет,

и муки секунды с вечностью были схожи.

 

Он лет через сорок припомнил тот эпизод

и думал печально про опыт, вставший из праха,

узнать не умея, какой уродливый код,

какие грехи эгоизма легли на плаху.

 

И был через множество дней предутренний сон.

Там море шумело, на жёлтом песке играя,

и, стоя поодаль, счастливо завидовал он

весёлому братству людей, обещанных раю.

____

2 Белая горячка