Горошина

Горошина

Соседка у дяди Михая, – он в этом никогда не сомневался, – натуральная ведьма. Зовут ее Пияха, потому что бабка пользует иногда народ пиявками. Жалуется: мало пиявок стало в реках и прудах, передохли от плохой воды. «Икалогия, туды ее растуды!» Лишь по особой просьбе дачников или местных жителей Пияха сачком отлавливает дюжину-другую кровососов в мелких омуточках здешней пересыхающей речки под названием Чернава.

Во время лечения руки у бабки дрожат, и пиявки не в те места притыкаются. Городские дети, которые на каникулы приезжают, кричат от пиявок сильнее даже чем от уколов, и ужасно их боятся.

Дядя Михай среди приезжих более популярен, чем лекарка Пияха. «Травяного» дядюшку Михая то в одну семью зовут, то в другую. Дачники с умилением наблюдают, как он травки на газете раскладывает, чтобы в определенном порядке заварочку сотворить. И даже за пустяшную настойку деньги норовят сунуть. От денег дядюшка обеими руками «боронится», зато охотно возьмет то кусочек колбаски хорошей, то сырку дырчатого, и еще чего-нибудь из непростой еды. Возьмет, да и перекрестится: грешен я, люди дорогие, насчет справного питания! А деньги знахарю брать нельзя -- это всем давно известно. После взятия денег у больного в животе отвары целебные отщёлкиваются, муть осадка на стенки кишок выпадает, и лекарство, не успев подействовать, выходит из страждущего организма бесполезной желтой водой.

Пияха!.. Нет другой старухи на свете, которую дядюшка так бы боялся и ненавидел. Всеми силами обороняется супротив ее колдовства, однако тихая сатанинская «ужасть» всегда берет верх. Недавно Пияха подбросила ему под порог надрезанную луковицу, а уж лук завсегда к горьким событиям. Слава Богу, вовремя заметил ее, не успел через луковицу перешагнуть. Взял веник, осторожно откатил луковку в кусты. Повернулся спиной к зарослям, трижды переплюнул через левое плечо, дважды перекрестился, потому что к Богу надо обращаться с чётным числом, зато против бесовщины выставляется третий плевок.

Чего только не делал, чтобы от проклятой колдуньи оборониться: сон-травой порог посыпал, заговоры всяческие творил, Евангелие, в тряпицу завернутое, за пазухой носил, водичкой святой, в Ельце купленной, брызгал против кровяного заката, отчего небо делалось синим и шипело, как остывающая железяка. Святая водичка мягким холодком перекатывалась во рту, а дядя Михай расфыркивал ее мелкими капельками толстогубого рта, облепленного рыжей, запуховевшей от страха щетиной. Рассеянная воздушная жидкость отдавала внезапными иголочками обратно в глаза, мелькала радугой против опасного вечернего света.

На что уж верное средство – взять пригоршню соли и через голову швырнуть в сторону бабкиного огорода: не помогает! Соль ширкает по лопухам по пыльным, а в ответ из кустов раздается отвратительное хихиканье.

Поколдует дядюшка таким вот хорошим отвадчивым способом, и бегом домой, на ровнехонькой тропинке спотыкается, и ноги его не держат, и сердце по-последнему стучит, и пот запоздалый прошибает. Как ни крестись, как не поминай вслух Имя Господне – ничто от подзаборной колдуньи не спасает. Надо знать отговорное слово, которое в наше время даже колдун Федосеич позабыл.

Случилось же сегодня вот что: пошла Пияха с утра на базар и купила у какого-то жулика свиную голову с обрезанными ушами. На дешевизну польстилась, потому что голову мужик, наверное, где-нибудь украл. И голова-то старая, кажись от двухгодовалого хряка: клыкастая, хрюкалка грязная, опаленная до черноты. Хряк сдурума прыгнул на бревно, приняв его за свинью, и главный свой прибор сломал. Пришлось забить хряка по принципу производительной некондиции.

Сидит себе дядюшка дома, посиживает, собирается кашей обедать, как вдруг топот в сенях, змеиное шипенье. Дверь с треском распахнулась, словно мужик ее пинком вышиб – даже побелка с притолоки отшорхнулась меловыми крошками. И голова свиная, размером с четырехведерный чугун в избу так прямо и впирается, а бабка Пияха эту голову подталкивает шустрыми хапучими руками. Едет голова, как «дирижабиль», по воздуху, плавает посеред хаты перед лицом до смерти перепуганного дядюшки.

«Здрастья-пожалуйста! Вот табе, суседушко, гостинчик. Купи головку-то поросячью?» – А сама платком чуть ли не до самых глаз укутанная. Так бы и треснул половником эту Пияху невыносимую!

Старуха блямкнула голову на чистый пол: вот, бери её сабе! Деньги апосля с пензии отдашь – я подожду.

Жирный кровяной след так и разъехался по доскам. А ведь только утром пол вымыл. Дикая старуха на этой сальности в валенках своих чумовых, захлюстанных, вытанцовывает, выкручивается штопором, бубнит ехидные слова, въедливо тычет в лоб дяде Михаю липким вонючим пальцем, пахнущим мясом-свежиной и паленой щетиной.

А хозяин ничего не понимает – оторопь взяла от ведьмы, даже силов перекреститься нетути. Только одно и понимает: купи да купи! Дешевле чем на базаре. Дескать, у головы уши отрезанные и языка нетути:

«Мы с продавцом не договаривались, чтобы он отрезанный был, язык-то. Обман сплошной…»

Пияха хотела покалякать со свиной головой о разных разностях, а языка-то с ушами нет, отрезал кто-то себе для деликатеса.

«Помилуй, суседушка дорогая! – дядя Михай обе ладони к сердцу молитвенно прислонил. – Зачем мине твоя свинская голова? Я свинину вот уже сорок годов не потребляю, дурно мине от сала становится… Забирай эту чуду-юду обратно!»

Бабка чуть ли не душить его кинулась, требуя, чтобы чудак «притворнай», купил непременно голову – хорошая, ведь, балда!

Совсем оборот колдовской погибельный выходит, но тут на счастье в хате появился Пал Иваныч – он иногда заходит к дяде Михаю, чтобы прочитать нравоучение и «вернуть дядюшку в лоно материализма», заодно ветеран революции отведывает чарку-другую терпкого душистого самогона. Вот он. высокий тощий старик в военной фуражке с костылем в правой руке, а уж рука-то всегда наготове!… Увидел наседающую на дядюшку Пияху, да как притопнет на нее пыльным хромовым сапогом!

Дядя Михай взглянул на него, и тотчас возгордился своим другом: воистину материалистический старик! Такого не только что ведьма переулошная – сам сатана испужается.

«Ах ты, старая оппортунистка! – Ветеран замахнулся на Пияху самодельной тросточкой, но не ударил. – Что ты, окаянная, делаешь в доме моего толстого беззащитного товарища? Почему так заклинательно влияешь на него, что он столбенеет и пугается?

Увидев поросячью голову, закатившуюся под дядюшкину кровать и запачкавшую кружевной подзор грязным рылом, Пал Иваныч нагнулся, приподнял ее обеими руками – в ней, в голове-то, небось, пуда три! – так и отчмокнулась местом отруба от пола. Кровяной край извалялся в пыли до серого комнатного цвета. Поднял ветеран голову поросячью, хряковскую, под самый потолок, да как швырнет во след убегающей ведьме – покатилась головушка в крапиву за порог. В Пияху Пал Иваныч нарочно не целился, чтобы не убить невзначай. Ведь и ведьма, если поразмыслить, требуется в качестве антагонизма – ведь, благодаря присутствию нечистой силы мир диалектически ополовинивается.

«Пущай живет! – определил Пал Иваныч дальнейшую судьбу колдуньи, вытер ладони о чистое полотенце, висящее на самодельной вешалке, устроенной из двух коровьих рогов. Такие «рогастые» вешалки были когда-то в каждом крестьянском доме, спасая дом, согласно поверью, от нечисти и злых духов. – Была бы человеческая голова, я бы ею данную старуху зараз уцелил… – Пал Иваныч весело дребезжал старинным военным тенорком. – Я, брат, мастак швыряться человеческими головами. Как швырану, бывалоча, из окопа, так белобандит с коня сразу и долой…»

Взмахнул ореховой тросточкой, как саблей, расколошматил нечаянно электрическую лампочку – закачался под потолком пустой патрон на витом шнуре.

«Что ж ты, аль на хронте головами человечьими швырялся?» – уставился на него дядюшка, забыв горевать про убыток лампочки, которая ввинчена всего полгода назад, запылится не успела. Взял в чулане веник, начал подметать осколки, смешанные с липкой свиной сукровицей. Прибравшись, сполоснул бледные, словно из теста вылепленные ладони, сполоснул их в мисочке, стоящей на подоконнике. Мисочка была глубокая, в ней отмокал горох, предназначенный в суп. Пальцы дядюшкины почувствовали скользкие бока горошин. Зацопал одну дядюшка неуклюжими пальцами, вынул на воздух, против света оконного выставил: особенная горошина попалась, скользает меж пальцев, как живая, нежно-алая, чуть серебристая, вроде жемчужины. Вдруг она как скаканёт на пол! Дядюшка сунулся следом, чтобы подхватить ее на лету, да где уж там – очень резвая скакунья! Мелькнул на круглом боку зеленый треугольничек будущей завязи.

«Всегда выбрасываю головы отрубленные! – шумел бравый Пал Иваныч. – Долой круглый анархизм! Да здравствует алмазная кубовость истины!»

Горошина заскакала по крашеной половице. Пал Иваныч кинулся ловить ее, проехал подошвами по скользкому от крови полу, проклиная ведьму Пияху, а заодно и всю мировую буржуазию. Не успел поймать горошину ладонями врастопырку – юркнула, окаянная, в щель между половицами, только ее и видели. А под полом земля темная, духовитая, нерожавшая. И кровь от свиной головы, вперемешку с мозговым веществом, заставила горошину вздрогнуть в темноте волшебным способом.

Дядя Михай неожиданно замер, приложил палец к губам. Он всегда чувствовал природное, особенно когда оно надвигалось.

«Ты чего?» – уставился на него Пал Иваныч.

«В горошинеРастительное ожиданье пучится!» – Круглая тыквообразная голова дядюшки испуганно втянулась в плечи, обтянутые выцветшей рубашкой, глаза прищурились. На шишковатом лице блуждала странная улыбка.

«Сам ты пучишься, смотри не… – заругался старый вояка. – Отчего ты, Михайка, к разным сказкам такой привязанный?»

Ругнув толстяка еще разок-другой для впечатления, Пал Иваныч приказал подать самогону – надо махнуть освежающей крепости и посмеяться над глупостями, которые со всех сторон окружили человечество.

Дядя Михай сходил в сени, принес в банке маслянистой прозрачной жидкости. Первач! Градусов под шестьдесят. Наполнили мутные старинные чарки, приложились к скругленным от старости краям, выпили, закусили вареными яйцами и вчерашними оладьями, не замечая, как в темной щели меж половицами зеленой шишечкой поднимается и шевелится росток. Бывший кавалерист завеселел. В желудке старом, будто в кожаном кисете, самогонка пробулькнула и раз, и другой, и третий. Жгётся ласковая окаянная привычность, навевая военно-полевые раздумья, затейливыми ручьистыми ходами вздымается к дерзкому изношенному сердцу новая горячая мысль. По лицу и щекам изнутри будто иголочками кольнуло. В хате дядь Михаевой, прибранной, все предметы, как показалось Пал Иванычу, впечатляюще заискрились. Смотрит ветеран левым веселым глазом, перечеркнутым шрамом от казацкой шашки -- под Касторной дело пришлось! -- и видит, как над чисто вымытым полом зеленый чертенок возится. Такие шевеления существ Пал Иваныч и прежде видел, но этот был особенный: этакий хмельной веселунчик! Пал Иваныч рр-раз на него сапогом – да и наступил! Придавил по железной привычке характера, но сапог назад отпрыгнул, будто палкой его снизу в подошву треснули. Едва устоял старый воин. А зеленый бес, знай себе ворочается, обхватывается вокруг заскорузлого Пал Иванычева сапога. Старик с трудом выдернул из голенища ногу, обмотанную дырявой запашистой портянкой.

«Ах ты, змей партизанский! Как ты смеешь мой сапог в обхват брать? А вот я сейчас тебя по фронту погоню… Отдай сапог!»

Дядя Михай застыл в оцепенении с растопыренными руками, словно человечек, выпиленный из фанеры. От ведьмы счастливо избавился, так вот тебе другое, теперь уже растительное наважденье!

Пал Иваныч, нагнувшись, обеими руками с великим усилием тащил из зеленой пучины маслянисто поблескивающий сапог. Выдернул, не забыв огреть этим же сапогом непослушный росток. Присел на лавку, подмотал портянку таким образом, чтобы дырка с бахромчатыми темными краями оказалась не на пятке, а сбоку. Надел сапог, притопнул им о половицу, продолжая наблюдать за вспучивающимся зеленым противником, взял со стола подрагивающими пальцами свою нужную стопочку: все впечатления сегодняшнего дня играли на его морщинистом лице всегдашней готовностью к необыкновенному.

Да это же травяная анархия! – определил Пал Иваныч факт ростка и медленно допил остаток самогона из лафитничка, поднялся с лавки, поднял величественным шестом ореховую трость, и несколько раз ударил ею росток, чтобы тот знал свое мелкое место в природе. Распушился, хмырь, поперек всей избы!

Листва гороховая по выбеленной печке ширкала, назеленяя свежие меловые бока. Палка Пал Иванычева застряла в листве, и стебелек, словно сердитое существо, отвечающее на обиду, схватил ее и разломил пополам, словно спичку. И так чумкнул Пал Иваныча в лоб своим зеленым кулаком, выдвинувшимся из прохладной массы, что бравый ветеран полетел к стене, опрокидывая лавку и выставленные на ней чугуны.

Верхушкой своей росток дотягивался до потолка, доски крашеные скрипели от неожиданного вихревого напора.

«Надо рубить растению, а то хату приподымя!..» – перепуганный дядюшка кинулся в сени искать топор.

«Авось и потолок у тебя трухлявый, – успокоил его Пал Иваныч. – Этого гада все равно не удержать – пусть лезет хоть на Луну».

Растение сердито зашелестело, макушка его напружинилась в форме буравчика. Посыпались на пол коричневые опилки, захлопали куски по доскам куски трухляшек. Зеленый вихрь ринулся в отверстие потолка. Загрохотали по шиферной крыше обломки трубы: закопченные кирпичи бухнули в заросли крапивы, изломав ее до горечи окружающего воздуха, пропитав его диким свежим соком.

Дядя Михай вернулся в комнату, споткнувшись от страху на родном же пороге – ржавый топор дрожал в его руке. Рыжая щетина воинственно блестела на круглом подбородке. Через окно пробивался солнечный луч, загораживаемый шевелящейся массой. Остатки волос на голове дяди Михая вспушились как редкие грязные нити – таким разъяренным его никто еще не видел: да, ведь, и дом разваливают на его же глазах!

«Это ведьма тут все наколдовала, Пияха чертова!..» – всхлипывал дядюшка тонким голосом, тряс топором. Ржавое лезвие тускло сияло. Не топор, а смех один.

«Руби агрессора под корень!» – Пал Иваныч поправил на голове мятую военную фуражку.

Пока дядя Михай ходил вокруг утолщающегося ствола, примериваясь да размахиваясь, росток продолжал с шумом устремляться вверх. С потолка сыпалась зола, положенная для сохранения тепла. Труха, словно бурый снег, вихрилась в воздухе, пищали на чердаке испуганные мыши. И старый домовой где-то там, в закоулках чердака, охал и плакал, придавленный обломками печной трубы.

Вершина гороховая тем временем выше крыши вскинулась, шелестела по верхушкам соседских лозин – хрустели ветки, сыпались зеленые листья, устилая улицу сплошным ковром. Звуки окраины, в том числе и лай собак, заглушил властный природный шорох. Прекратили полуденное пение петухи.

«В чем дело, товарищи? – озирался по сторонам веселый и воинственный Пал Иваныч, подмигивая гневным глазом загадочному противнику. Одновременно он пристукивал в такт мыслям пустым лафитничком по столешнице, собираясь налить еще. – В данный полдень при фактическом петуховском песнопении не должно гулять нечистой силе!»

Грозил кулаком тем, кого на самом деле нет, и не может быть, всякой разнообразной окружающей нечисти: ужо я вам!.. И вновь наполнил стопку, собираясь осушить ее на всякий ударный случай. Выпил без задержки дыхания, отвлекаясь на секунду от всяких событий.

«Всё бы тебе выпивать…» – проворчал дядя Михай, отступая от вспучивающегося ростка, и по привычке ревниво поглядывая на уровень самогонной жидкости в банке.

«Почему же не выпить перед мероприятием? – задал встречный вопрос районного масштаба активист. – Руби, Миша, эту гадость, а там видно будет».

«Погоди… – дядя Михай задумчивым жестом приложил ко лбу подрагивающий пухлый палец. Болезненное рыхлое лицо его напряглось перед поступком. – А вдруг нам сейчас на ету дереву залезать придется?»

Пал Иваныч рассмеялся: да что я, оппортунист, что ли, по деревьям лазить, будь они хоть трижды сказочные? Да еще по гороховым сучкам и веткам в непонятную сказку карабкаться? Надо мной серьезные товарищи смеяться будут. Ты знаешь, дядька, кто я такой? Я – командир воистину той самой гражданской войны, по моему слову полки вперед ходили! За правду, за коммунизм я бесстрашно шел вперед!

Но вдруг замолчал, с удивлением уставился на дядюшку: экий загадочный толстяк! Стремление к неизвестности у него неожиданно проявилось! Из каких же сонных и рыхлых глубин глубин берется русская храбрость?

Гневные слова и ругательства сыпались из Пал Иванычева рта как визгливые пули: я, идейный человек, на это глупое небо не полезу? Я могу и на земле повторное счастье для всех учредить. А здесь что получается: полоумный зеленый росток диктует нам обстоятельства? Не бывать тому! Не существует высшего пути в никуда.

Бугрились, въедались в землю корни, выворачивая наружу половицы, пугая крыс, бьющихся в ужасе о бревенчатые стены. Бурые узловатые корневища выползали наружу – вот уже и стол, а затем и лавка закачались на них, как на волнах. Пал Иваныч схватил поскорее главную банку с самогоном, и переставил ее на подоконник.

С хряском сломались этажерка, затем шкафчик и табуретки опрокинулись и уплыли в живых растительных волнах. С невидимых верхних цветов ростка осыпалась пыльца – каждая животворная «пылинка» представляла белый липкий шар, – пористый, размером с тенистый, мягко пружинящий в ладонях.

Однако ствол гороховый утихал. На каждую чешуйку можно было становиться как на ступеньку. На самую первую Пал Иваныч поставил свою ногу в пыльном сапоге:

Вперед!.. – промолвил с обреченным вздохом ветеран. – Сказкам верить, конечно, нельзя, однако проконтролировать ход событий, пусть даже и неестественных, мы обязаны. Задача вполне пролетарская. За мной, мягкий и доверчивый толстяк!

И они начали медленно, держа друг друга за руку, карабкаться вверх по чешуйчатым ступенькам, но высоко лезть им не пришлось – росток пожалел пожилых путешественников и на уровне потолка устроил для них площадку – твердую и надежную. Встали Пал Иваныч с дядюшкой на эту площадку, перевели дух. Дядя Михай смотрел сверху на родной поломанный дом, из которого с затихающим гуденьем ветвился гигантский ствол. Чернела сажа в дымоходе. Посмотрел дядюшка вдаль: все тот же переулок, сарайчики, телевизионные антенны, застывшее на веревках в полном безветрии белье… Возле огорода, на тропинке, остановилась бабка Пияха и, приложив к глазам ладонь козырьком, таращилась вверх, раскрыв огромный беззубый рот. Глаза ее отблескивали на солнце как грязные мутные стеклышки. А дальше, на окраине поселка, розовели двух-трехэтажные особняки, среди которых, словно корабль с зеркальными иллюминаторами, возвышался недостроенный замок Вадима. Автомобили редкие ползли по специальной богатой дороге, ведущей к поселку «новых». Каждый автомобиль – словно ртутная капелька. Пал Иваныч грозил «буржуям» испытанным идеологическим пальцем: придут, господа, и ваши сроки!.. Я наведу общественный и социальный порядок вопреки законам мировой подлости!..

Затем Пал Иваныч начал озираться более конкретно: а нет ли в данном гороховом дереве подъемной штуковины? Его мысли тотчас были услышаны – послышался мягкий щелчок, в толстом стволе обнаружилась и поднялась круглая дверца. Оба старика, чуть помешкав, вошли в яйцевидную капсулу. Никаких лампочек, кнопок – дверь сама бесшумно закрылась, оставив в кабине достаточный свет. Затем капсула легко двинулась вверх. От набора скорости у стариков защекоталось под сердцем, подогнулись колени. У дяди Михая громко забурчало в животе – дядюшка поскорее обхватил его руками, зажмурился, напрягая силы против самовольной работы кишок. Тем временем лифт продолжал свистеть легко и завораживающе, словно торопился к истиннно новому свету.

Толстяк, подавив кишечный спазм, торопливо закрестился: «Господи, что же такое деется? Ведь я усягда открытый перед Тобою… Оборони от страсти, и прекрати такую непонятную чуду!..»

Пал Иваныч на него прикрикнул: ты кончай мне тут поповствовать! На морщинистом лице ветерана играли сердитые желваки. В тусклых сердитых глазах мерцали искорки давнишней гражданской войны: ветеран готовился произнести речь перед жителями поднебесной территории.

Лифт тихо свистнул, и встал, слегка качнувшись. К сердцам путешественников вновь прилегла тревожная тяжесть размышления о станностях судьбы.

Дверь бесшумно поднялась, старики вышли на твердую платформу, похожую на полированный малахит. Площадь расстилалась перед ними огромная, как степь. Вдалеке различались неясные строения.

«Небось жители другой планеты такейный фокус с нами сотворили!» – озирался сердито Пал Иваныч.

Дядя Михай грустно вздохнул – это всё горошина натворила! А наколдовала все эти странности бабка Пиха со своей свиной головой… А есть ли тут где-нибудь населенный народ?

«Какой еще народ? – ворчал старый революционер. – Народ до такой чистоты и полировки не додумается. Он первым делом курятники да свинарники кинется строить, подчиняясь бесовскому инстинкту частной собственности… Гаражики начнет лепить из разного прихватизированного матерьяла… Ты, товарищ Михай, про народ мне не говори – это, брат, особая стихия! А тутошнем конкретном случае наверняка не обошлось без конкретной идеологической силы…»

Дядюшка осторожно шаркал по глади пола подошвами самодельных войлочных тапочек, сшитых из старых валенок. В этой творимой сказке, предполагал он, непременно должен появиться мужичок с меленкой, из которой для бедного люда будут сыпаться дармовые блины, ежели крутнуть разок-другой за рукоятку.

«Оставь, дядюшка, свое унылое кулацкое воображенье!» – усмехнулся Пал Иваныч, оборачиваясь на оставленный лифт. Темнела удаляющаяся яйцеобразная ниша. Дядюшка тоже оглянулся и в этот момент дверца лифта встала на место, незаметная на фоне огромного ствола. Пожилой человек вздохнул: очень уж далеко осталась внизу маленькая надежная родина!

«Нет здесь ни меленки, ни прочих средств буржуазного производства, – озирался сердито Пал Иваныч. – Зато пол, судя по всему, сделан неутомимыми пролетарскими руками, преображающими дикие планеты вселенной».

«Тута, небось, и рай близехонек… – высказал предположение дядя Михай. – Но почему вокруг такая большая пустота?»

Пал Иваныч негодующе на него прицыкнул: рая на свете нет! Об этом каждый ребенок знает. Зато воздух здесь новый! Ветеран глубоко вдохнул коричневыми ноздрями.

«Это все колдунья проклятая! – Дядя Михай готов был заплакать. – Сидел бы я сейчас дома, кушал чай с вареньем… Вчерась на рынке свежих крендельков лебедянских купил… Куды, вот, нам теперича идтить?»

«Действительно… – озирался Пал Иваныч, хмуря седые брови. – Никто не встречает, не ставит вопросов к размышлению».

Неожиданно изумрудный воздух колыхнулся, засверкал нестрашными искрами. Лакированное пространство пола перестало быть голой степью – наметились очертания далекого неизвестного города.

«Вот он, небесный Ерусалим! – воскликнул дядя Михай. – К яму душа моя завсегда стремилася…»

«Замолчи, уклонист! – обернулся к нему Пал Иваныч. – Я тут без тебя разберусь – явственно и с пробой на чёткое вещество!»

Зашуршали широкие полупрозрачные крылья. Звук отражался эхом, будто полет неизвестного существа происходил в огромном зале. Но это была не птица, а неизвестное летучее существо с удлиненным человеческим лицом и большими глазами, выставленными вперед наподобие стеклянных колб. Верхом на птице-человеке сидел старичок с меленкой, обликом своим сильно смахивающий на колдуна Федосеича.

«Не та ли это птица-Смерть, которая уносит грешные души?» – обеспокоился дядя Михай.

«Моя душа материалистическая, она никому не принадлежит, даже мне! – горячо воскликнул Пал Иваныч. – Я апсолютный противник частной собственности, даже если эта собственность – моя единоличная душа!»

Он, как всегда, был готов к бою. Костыль в его кулаке играл, вороша застоялый воздух неизвестного мира. – Хреново тут, рат Михайка! Здесь рай безлюдных просторов, а мне надо беседовать с массами. И чистота здесь адская, даже плюнуть негде…»

Дядя Михай, завидев в руках незнакомого старичка меленку с золотым узором, радостно шлепнул себя по лбу: угадал-таки сказку!

«Таперича я все понял! – воскликнул он. – Богу пришлось на мгновенье сжать весь белый свет до размеров горошины. И так быстро Он это сделал, что чистая незамутненная жизня осталась здеся, наверху, а грязные выжимки отбросились в десятую сторону».

«Куда же делось всё плохое, если оно не ликвидировано окончательно? – насторожился Пал Иваныч, не отводя взгляда от птицы, на которой сидел пожилой человек, примерно его ровесник. – Где находится могучий мусор плохих человеческих отношений? Где свалка, на которую выбрасываются все великие, но ставшие почему-то ненужными идей?.. Ведь по твоему рассуждению, товарищ Михай, получается, что мы угодили в самую, что ни на есть чистоту божьей жизни?»

«Выходит так…» – Дядюшка очень волновался, по красному лицу его струился пот, хотя в огромном помещении невеидимой жизни было и не очень чтобы жарко.

Человек-птица мягко и почти бесшумно приземлился на малахитовый скользкий пол, царапнул по нему когтями, не оставляя следа. Старичок потихоньку сошел с летающего существа.

Пал Иваныч так и уставился на него:

«А меленка тебе, начальнику чудовищ, для чего?»

«Чтобы молоть людские судьбы!» – ответил небесный гном. Голос у него был трескучий, как у скворца.

«Я так и знал, – кивнул Пал Иваныч, поправляя внушительный картуз. – В годы революции я был главным мельником и столько всего-разного намолол… Надоело, товарищи, встречать на пути дураков и всяческих хитрых дедушек, поэтому я требую срочного ликбеза народов?»

По привычке замахивался на собеседника тростью, но старичок его не побоялся и смотрел на Пал Иваныча с любопытством, словно давно хотел такого увидеть.

«Не серчай, старинушка, на моего Пал Иванова, – извинился за своего горячего друга дядя Михай. – У него мельница словесная, безостановочная…»

Человек-птица лупил на них свои равнодушные выпуклые глаза, в которых мерцала, отсвечивая запредельным светом, непонятная энергия.

«Когда горошина развернулась, я решил подарить вам меленку… – продолжал говорить небесный старичок. – Подойди ко мне, дядюшка Михай, прими мельничку в руки свои!»

«Где же тут Иерусалим? – озирался тем временем Пал Иваныч. – Здесь обыкновенная мещанская сказка!»

Такая неправильная церемония, когда первым по чести оказался дядя Михай, сильно обидела бывшего наркома. По сравнению с робким и косноязыким дядей Михаем он чуть ли не генералом себя почитал. Ведь кто на самом деле дядюшка: толстый ленивый тип, трус и подкулачник, хотя самогонку он турит отменную. Боится обыкновенных уличных ведьм, а тут, гляди-ка! – меленку ему вручают.

И Пал Иваныч оттолкнул дядюшку: прочь, балласт революции!

«Экий ты баламут, Пал Иваныч! – сделал ему замечание дедушка с меленкой. – Приходи в следующий раз, тогда и ты от меня подарок получишь».

«Как это «потом»? – фыркнул Пал Иваныч. – Я представитель победившей массы – я сам возьму то, что мне причитается».

Он выхватив из рук дяди Михая уже подаренную меленку, он с такой силой хватил ею о пол, только брызги золотые полетели. – И запомните, глупые старики, – пролетариат в подачках не нуждается!»

Дядя Михай даже глаза ладонями прикрыл от ослепительного света уничтожения тайны. Взрыв раздался огненный, и в тот же миг оба пенсионера вновь очутились в дядь Михаевой хате, над которой шебуршала крыша, восстанавливаясь в прежнее положение. На полу валялись осколки разбитой трехлитровой банки, по доскам текли струйки пахучего змеящегося самогона. Пал Иваныч топал по ним подошвами от бессилия такой жгучей потери.

Над полом вился дымок: в ямку, меж сходящихся корней, погружался, сворачиваясь в обратном уменьшительном порядке, гороховый бледно-зеленый стебель. Пал Иваныч кинулся вперед, хотел оторвать наглую вертучую макушку, но росток благополучно от него ускользнул, крашеная половица накрепко над ним прихлопнулась.

Старики переглянулись, словно видели один и тот же сон.

«Экий ты, Пал Иванов, нерасторопный! – досадливо крякнул дядя Михай. – Чаво ж я табе таперича в стакан налью?»

Пал Иваныч виновато пыхтел, разводил смущенно руками, просил дядюшку поискать в шкафчике: авось найдется какая-нибудь завалящая некондиционная чекушка!