«хотел бы написать тебе солнечно…»

«хотел бы написать тебе солнечно…»

* * *

Виталию Науменко

 

хотел бы написать тебе солнечно

(родился в мае – умер в июле)

в Иркутске, вероятно, белые ночи

нет, в Иркутске я не был – не приходилось

 

«молодые иркутянки

прут в столицу, как тачанки»

сочинил ты в шутку лет десять назад

и правда, Иркутск вдруг открылся

появилось много поэтесс

 

оттуда – и поэтов – учеников Кобенкова

(он переселился в столицу – вскоре умер)

помню его подборку в «Арионе»

год 2003-й, первый номер

 

«Сумерки… Она – по локоть в фарше,

он – с «бычком» (в дыму, но без огня)»

 

но я хотел написать солнечно

как солнечно – даже слишком –

было в Коктебеле назад лет семь

(редкий фестиваль – никто не отравился)

 

поднимались вверх, спускались вниз

спорили о Батюшкове, остальное не помню

«Я, к сожалению, сейчас клиент психоневрологии, –

писал мне через месяц, –

а тут еще надо срочно переезжать».

 

(твои переезды. Москва – Иркутск –

Москва – Ир… А сколько – в самой Москве…

у поэта должен быть свой угол, закут,

укром – чтобы писать, не держа в голове

 

переезды). «У меня была, – писал дальше, –

знакомая, которая за год переезжала по пять раз.

Приходили хозяева, и на матах заставляли ее собирать вещи.

А она – самое невинное и уязвимое существо в мире».

 

помню, мне не понравилось это: «самое

невинное и уязвимое существо в мире».

(отворачиваюсь от монитора, гляжу в лето

снова поворачиваюсь) кто эта

знакомая – не знал, и вряд ли уже узнаю –

 

как недавно пошутил мой отец:

«нужно встречаться в этой жизни

потому что потом шансов на это меньше»

(а мы с тобой встречались не так часто)

 

тебе не понравилась моя рецензия

на твою книжку (в «Дружбе»)

письмо, где ты осторожно высказывал возмущение

не сохранилось

 

а мне нравились твои стихи

даже ранние

«Чем небеса таинственней и злее,

тем гребни туч острей и холоднее.

Сырых провалов розовая муть

нам предлагает что-то зачеркнуть.

 

Забудь меня и черновик забудь.

 

Останется сноровка беловая

да за окном веревка бельевая

с синицей, замирающей на ней

под трепом осени

и трепыханьем дней».

 

этим стоило бы закончить

но я еще скажу немного

(синица упорхнула в мир теней –

теней от шелковицы

 

там за окном) последнее письмо

ты убеждал меня откликнуться

на книгу одного поэта

«Но это та бабочка, – писал ты о нем, –

которая пролетит над миром незамеченной»

 

с уходом – меняются обычные слова

последнее воспоминанье: мы сидим

в Ташкенте за столом

нас кормит добрый и широкий Грицман:

 

и солнце – да, конечно, солнце, –

еще апрельское, но трудится вовсю

мы замолкаем и едим самсу

 

(далее пишу несколько вариантов концовки

и один за другим уничтожаю –

прости, шлю незаконченную вещь…)