Истопник

Истопник

Кинороман

Посвящается Юрию Лепскому, Игорю Коцу

 

Горе тем, которые зло называют добром

И горькое почитают сладким.

Книга пророка Исайи. 5:20

 

Вступление

ДЕД И ВНУК1

 

Когда умер Сталин, мне было два года. Тогда же вернулся с Сахалина мой дед. Первый раз он побывал там на царской каторге как дуэлянт. «Его даже на расстрел водили!» — с осуждением говорила позже мне, повзрослевшему, мама. Для побега с каторги они с другом, чеченцем Мангаевым, украли шхуну. Ели сырое мясо акул. Шхуна оказалась дырявой и затонула где-то у Холмска. Правда или нет — не проверишь. Когда я поступал в Холмское мореходное училище, по вечерам, на закате, выходил на пирс и подолгу вглядывался в даль. Неужели я думал, что шхуна может возникнуть на горизонте? Как одинокий радист, я посылал сигналы во временное пространство, надеясь получить ответ.

Второй раз, уже в советские годы, деда сослали на остров как тайного агента Японии. И как анархиста армии Тряпицына. Яков, со своей матросней, сожгли дотла Николаевск-на-Амуре. Мой дедушка партизанил где-то поблизости. Спалили порт для того, чтобы он не достался захватчикам, с которыми дед, если верить органам НКВД, уже начал чего-то мутить. Ну вот вам и первый оксюморон (объяснение см. ниже) из жизни моего легендарного деда. Он сам нещадно лупил японцев из берданки с борта кунгаса. А потом им же и «продался». Следователей НКВД он называл энкаведами. Факт дедовой борьбы с оккупантами энкаведы отрицали. Мол, умело маскируется, сахала — то есть беглец с Сахалина. Кунгас же, поясним, огромная просмоленная лодка. Туда входит не один центнер рыбы. «Живое серебро лососей» — образно писал я, начинающий поэт и селькор, про кунгасы с рыбой в местной газете «Ленинское знамя». А возрожденный Николаевск стал городком моего детства. Деревня, в которой я родился и вырос и которую основал мой дед, километрах в сорока от Николаевска. Дед все-таки сбежал с каторги. На этот раз они пешком с Айтыком Мангаевым перешли подтаявший лед Татарского пролива. Отвоевав на Гражданской, дед организовал рыболовецкую артель. Разумеется, она называлась «Буря». Было бы странно, если бы они с Айтыком назвали ее «Бриз». Бриз — это легкий ветерок.

Потом артель переименовали в «Ленинец». А могли бы ведь и «Сталинцем» наречь. Айтык в «Буре» работал счетоводом. Ловили горбушу и кету. У амурских лососей красная икра. Солили бочками. И вот теперь я думаю: какие секреты могли продать мой дед и Айтык, артельщики, японцам? Начертить схему океанской пропасти, где из малька-сопельки вырастает лосось-гигант?! Узнав тайны глубин, милитаристы проложили бы маршруты для прохода подводных лодок к берегам Николаевска. Но и тут осечка! Координат тучных пастбищ, где в тайне от всего мира кормятся лососи, до сих не определили даже большие ученые! Дед свободно читал по-немецки, но ихтиологом он не был. Может, японские спецслужбы интересовали тёрки? Таежные урочища, где рыбы, поднявшись из морских бездн, продолжали свой род. Лососи проходят тысячи километров, чтобы отметать икру и погибнуть там, где родились. Как они находят путь назад?! Мой дед, затейник, мог предложить своим очкастым «кураторам» из спецслужб: «А давайте пустим по следу горбуши специально обученных дельфинов-развед-чи-ков!» Однажды он раскрыл мне тайну возвращения амурской рыбы домой. Сюжет сродни библейскому возвращению блудного сына. Чем старше я становился, тем больше убеждался в справедливости пути, избранного серебристыми лососями.

Ну а деду тогда, конечно, припомнили всё. И его гусарство в царской армии. И угнанную шхуну. И их с Яшей Тряпицыным неосуществленную мечту — Дальневосточную республику, которую они собирались строить отдельно от комиссаров. Успели даже выпустить собственные деньги. Сепаратисты. Бумаги тогда не хватало. Червонцы отпечатали на лентах китайского шелка. Один мой друг, детский писатель Валера Шульжик, держал шелковые червонцы в своих руках. Они как-то дошелестели до хрущевских времен. Валерий ходил тогда матросом на колесном пароходе «Карпенко» по Амгуни. В тех местах и повели на расстрел Якова Тряпицына с боевой подругой Ниной Лебедевой-Кияшко, яркой комиссаршей. Они были закованы в цепи. Якову исполнилось двадцать три года, Нина — на четвертом месяце беременности. «Если будет сын — назову его Яковом!» — крикнула она Тряпицыну в ночи, на прощанье. До последнего не верила, что революционные матросы расстреляют ее за предательство коммунистических идеалов.

У деда жизнь сложилась все-таки удачней.

Если не считать фиолетового шрама на горле, который он умело маскировал бородой.

Писателя Шульжика мы звали Шуль. Шуль говорил нам, слушателям литературного объединения: «Настоящий матрос не плавает, а ходит. Плавает… понятно что! В проруби». Нам, начинающим поэтам, было понятно. Образность последнего постулата, согласимся, сомнительна.

Но точность формулировки безукоризненна. На Охотском побережье настоящих матросов, впрочем, как и авантюристов, до сих пор хватает.

А уж в прежние-то времена…

Деда обвинили в троцкизме. Да еще и КРД нахлобучили — контрреволюционную деятельность, направленную на подрыв экономики молодого государства. Пиратские мару японцев — шхуны — шныряли в водах Амурского лимана. Они интересовались исключительно красной икрой. Был ли у моего деда тайный сговор с акулами капитализма? Знаменитая тогда 58-я статья УК расставила все точки над «i». Конкретно: 7-й пункт — подрыв промышленности, транспорта, торговли, денежного обращения и кооперации. Наказание — до 10 лет исправительно-трудовых лагерей. Дед отсидел то ли четыре, то ли пять. А потом его сослали. Дружок Айтык, кстати, тоже загремел следом. Куда можно сослать с низовьев Амура дальше Сахалина? Только в Японию! О чем они, может быть, даже и мечтали. Если вспомнить про дырявую шхуну. О, как вкусно произносил дед это — за кордон! Словно виски закусывал икрой. Но не все мечты сбываются… Я ничего не записал из его рассказов. Наверное, тогда еще был просто мал. Зато я запомнил, как он поет песню про ворона. Он ее пел, трагично добавляя к словам букву «д»: «Ты не вейся, д-черный ворон, эх, над моею д-головой! Ты добычи не д-дождешься…» Волнуясь, он слегка заикался. Мама плакала: «Зачем вы душу себе надрываете?!» Дед отвечал, словно целился — хищно прищуривая правый глаз: «Для хруста!» И добавлял непонятное: «Всем сестрам — по серьгам». Поразительно! Много лет спустя я узнал, что песню про ворона любил петь нарком и палач Ежов. Цитирую из книги «Сталин и его подручные» Дональда Рейфилда:

«И даже тогда, когда он заведовал круглосуточным террором, он любил, с прекрасной, прочувственной интонацией, петь песню о смертельно раненном солдате. “Черный ворон, что ж ты вьешься, да над моею головой!”»

Палач и жертва любили одну и ту же песню. На царской каторге деда заковали в кандалы. На сталинской он был расконвоирован.

И вот вам второй оксюморон моего деда. Никаким врагом народа и японским шпионом он конечно же не был. Но никогда не жаловался на годы неволи и лишений. Никуда не обращался в поисках защиты от несправедливости. Его реабилитацией занималась мама. Своего отца, да и мать — тоже, она звала на «вы». Когда я стал интересоваться историей, мама объяснила мне страшную правду про «сестер» и про «серьги». Дед считал, что всякий народ достоин своей власти. То есть репрессии народ заслужил? Такая правда была потяжелее легенд про расстрел, червонцы на китайском шелке и про беременных комиссарш. Я не мог ее принять. Совсем недавно прочитал в интервью с Александром Сокуровым: «Уверенность, что какая-то политическая организация или конкретные люди виноваты в том, что происходило, и ответственны за тяжелые, необратимые последствия, очень распространена в России. И совсем не распространена мысль о том, что мы — та самая страна, где народ в большей степени отвечает за все, что творилось с нами на нашей же территории…»

Я не согласен с Сокуровым. Но мой дед сказал то же самое гораздо раньше всемирно известного режиссера. Полвека прошло. Впрочем, еще одна деталь. Существенная. Был такой пророк, Исайя, который персидского царя Кира назвал помазанником Божьим. Восьмой век до нашей эры. Исайя первым заявил, что всякий народ заслуживает ту власть, которая над ним. Другое высказывание пророка, не менее важное, взято эпиграфом к этому роману.

 

Что я помню еще? Дед сидел в белой рубашке, с отложным воротником апаш, в хромовых сапогах и полувоенных брюках-галифе. Он ласково называл их — гали. Улыбался. Перед ним на столе стоял лафитник. Водку он пил исключительно из хрустального графина. А в хрустальной же вазочке горкой лежала икра. Присыпанная сверху луком. У нас говорили: «Для хруста!» На Нижнем Амуре красной икры много. Как, скажем, ягоды-морошки на Шантарских островах. Или как картошки под Воронежем.

Картошка и морошка — рифма здесь случайна.

Хотя, как оказалось, многое в жизни кем-то рифмуется.

Узнать бы — кем?!

Дед-анархист, пророк Исайя и режиссер Сокуров. Чем вам не рифма?

Мои внуки давно уже не мальки. И они ничего не знают о том времени.

Да и мне кто-то подсказывает — пора возвращаться.

Узнать бы — кто?!

Пропасти океана, как и тучные пастбища, чреваты перееданием. Пользуясь стилистикой настоящих матросов — обжорством. Жаль, что понимаешь это поздно. Когда утром завтракаешь таблетками. Тут главное не пропасть в безднах океана и не упустить точку возврата. Другой мой друг, легендарный журналист Геннадий Бочаров, как-то поделился под рюмку: «Раньше мы жили хорошо. Теперь живем отлично! Ты не знаешь, почему все время хочется туда, где было просто хорошо?» Люди как лососи. Умеют возвращаться. Мы закусывали с Бочаровым красной икрой. Я присыпал ее, как и положено, сверху лучком. Форма документально-художественного киноромана избрана по единственной причине. Клиповое сознание нового поколения не приемлет прозаических длиннот. Дело не в заигрывании с новой братвой из фейсбука. В каждом времени свои анархисты и свои гаджеты. Социальные сети в России превратились в одну огромную прорубь. Не знаю, можно ли пулемет «максим» считать гаджетом?

Дело в желании быть понятым молодыми.

Недавно я рассматривал последнюю фотографию своего деда, Кирилла Ершова — дважды зэка России. Я обнаружил у него на лбу, между бровями, жесткую складку, похожую на шрам. Ее называют в народе морщиной гнева. Может, его ранило на Гражданской? Удивительное дело! Точно такая же складка залегла и у меня на лбу. А ведь на дуэли я не дрался. Меня не вели на расстрел. Не ссылали, как врага народа, на Сахалин. Да и вообще, акульего мяса я не люблю и пою другие песни. Я хочу, чтобы сейчас их услышали мои внуки. И Вы, мой д-дед. Двойная «д» здесь, я полагаю, понятно для чего? Она исключительно для хруста. Оксюморон же, кто запамятовал, сочетание несочетаемого. Например, горячий снег. Или свободный зэк. Зэк не может быть свободным.

Но когда он уходит в побег, снег под его ногами — горячий.

 

Можжевеловый куст2

 

Я увидел во сне можжевеловый куст,

Я услышал вдали металлический хруст,

Аметистовых ягод услышал я звон,

И во сне, в тишине мне понравился он.

 

Я почуял сквозь сон легкий запах смолы.

Отогнув невысокие эти стволы,

Я заметил во мраке древесных ветвей

Чуть живое подобье улыбки твоей.

 

Можжевеловый куст, можжевеловый куст,

Остывающий лепет изменчивых уст,

Легкий лепет, едва отдающий смолой,

Проколовший меня смертоносной иглой!

 

В золотых небесах за окошком моим

Облака пролетают одно за другим,

Облетевший мой садик безжизнен и пуст…

Да простит тебя Бог, можжевеловый куст!

 

 

Пролог

ЧТО ПОЁШЬ — В ТО И ВЕРИШЬ

 

Поэт Николай Заболоцкий начинал свой лагерный путь под Комсомольском-на-Амуре, в поселке Старт. В некоторых воспоминаниях почему-то Штарт. Наверное, рассказчик, уже без зубов, шепелявил. Заболоцкий сидел на знаменитой стройке-500. Так называли строительство Байкало-Амурской магистрали от Комсомольска до Советской Гавани. Здесь география страны заканчивалась. Край света. Рядом только порт Ванино, знаменитая тюрьма-пересылка. Зэки пели:

 

Я помню тот Ванинский порт

И шум пароходов угрюмый,

Когда мы спускались на борт

В холодные, мрачные трюмы.

 

Сортировка дьявола.

Отсюда дорога вела на Колыму. То есть в могилу.

Есть такое выражение, его все знают: свет в конце тоннеля.

Оно означает надежду. А тут получалось на-оборот.

В конце света они строили свой тоннель.

Надежда не покидала их!

Строго говоря, Дуссе-Алиньский тоннель географически не попадает в отрезок от Комсомольска до Совгавани. Он за Ургалом. Отсюда до города юности, как называли Комсомольск добровольцы, — а были и они, — еще топать и топать. Тоннель начинали рыть зэки Бурлага — Буреинского лагеря, потом его передали в Амурлаг. Управление базировалось в городке Свободном. Только представьте! Тяжелые шаги по коридору, воронок, камера, допросы… Москва-сортировочная, а потом — раз! И ты в Свободном. Многие воспоминания дуссе-алиньских зэков начинаются с этого городка в Амурской области. Там дозревали гроздья лагерных пунктов, которые щедрой рукой генерал Френкель, командир Бамлага, разбрасывал вдоль всей магистрали. Какое-то время тоннельщики подчинялись Управлению строительства № 500, или проще — стройки-500. Бамлаг в те годы подвергся не одной реформации. В памяти заключенных Дуссе-Алинь остается не Амурлагом и даже не БАМом. А стройкой-500.

Так мы его и будем впредь называть в нашем повествовании.

Заболоцкий четыре года слышал звон костылей, забиваемых в шпалы, металлический хруст щебенки под колесами тачек, лай сторожевых псов и крик начкара… «Вы поступаете в распоряжение конвоя!»

Молитва начальника караула.

Вот как назывался утренний крик начкара.

Скоро и вы услышите металлический хруст. И почуете запах смолы.

А пока вы слышите музыку и пение. Большой академический хор исполняет «Можжевеловый куст» на стихи Николая Заболоцкого. Не лирический романс про разлуку с любимой звучит, а трагическая оратория. Песня-пролог. Услышать вдали металлический хруст. Увидеть во мраке ветвей чуть живое подобье улыбки твоей… Наконец, отгибать невысокие эти стволы. Заболоцкий нашел свои образы для «Можжевелового куста» в последние годы своей жизни. Стихотворение написано в 1957 году, Заболоцкий ушел в октябре 58-го. Можжевельник он встретил у Крымской тропы, где гулял с женой Катенькой накануне их разлуки. И аметисты дарил уже не супруге, которая уходила от него на долгие два года к писателю Василию Гроссману. А совсем другой женщине, Наталье Рос-киной. За простыми и бесхитростными строчками нам видится другое. Металлический хруст нельзя услышать в заснеженном Переделкино. Он, как и мрак ветвей, приходил к Заболоцкому в снах-воспоминаниях. Металлический хруст щеколды на воротах лагеря. Металлический хруст щебенки, когда на нее укладывают стальные рельсы. Мрак хвойных веток тайги, укрытой дождями и туманами долгой осени. А можжевеловый куст это — зашифрованный — тундровый стланик на гольцах Дуссе-Алиньского перевала.

Он запрещал говорить при нем о сталинском поселке Старт.

В некоторых воспоминаниях — Штарт.

И сам ничего не рассказывал.

Боялся. Но не мог запретить себе помнить.

Стихотворение Николая Заболоцкого про можжевеловый куст — зэковская молитва, перед тем как уйти навсегда. Никого и ни в чем не упрекая.

Уйти в вечность. Да простит меня Бог, можжевеловый куст!

Заключенных тогда называли по-разному. Сначала были просто л/с — лишенные свободы. А с 1934 года — ЗК, зэка, зэки. В документах писали через косую — з/к. Горько шутили: забайкальские комсомольцы. Или заполярные. Даже встречалось название «зыки».

Мы же будем называть их так, как они называли сами себя. Зэки.

В хрущевские времена, когда наступило время развенчивания культа личности Сталина, почему-то принято было считать, что репрессиям подвергались лишь верные ленинцы и знатные коммунисты: комбриги, директора заводов, секретари обкомов и крайкомов партии. Это не так. Сажали всех — крестьян, командармов, «недобитых кулаков», инженеров, учителей, рабочих, поэтов, красную профессуру. Заключенные делились по категориям: уголовники, политические, повторники, суки… Политические сидели по знаменитой 58-й статье Уголовного кодекса РСФСР.

Были среди сидельцев и мужики.

Они же черти и лохи. Обыкновенные работяги.

Такие, как Иван Денисович из бессмертной повести Солженицына.

А еще накипь — аристократы ИТЛ (исправительно-трудовых лагерей).

В свою очередь, уголовники делились на касты.

Паханы, полнота, порчаки, мастёвые, урки… Потом шли общие, для урок и политических, подкасты: придурки, бакланы, шныри, фитили, доходяги.

Впрочем, доходяга и фитиль почти одно и то же. Фитиль догорает.

Доходяга ищет свою последнюю корку хлеба на лагерной помойке.

Осип Мандельштам был доходягой. Язык не поворачивается так называть великого поэта. На Треть-ей Речке, под Владивостоком, Мандельштам погиб от болезней и голода. В пересыльном лагере.

А Николай Заболоцкий придурялся чертежником.

Нам не один раз придется обращаться к языку сидельцев. Кинороману необходим речевой фон той эпохи. Постараемся не особо, правда, вдаваться в подробности лагерного сленга. Зависимостью фонем от морфем занимался, как известно, Иосиф Виссарионович. Названный в известной песне большим ученым. У него на все хватало времени. И расстрельные списки подписывать, и критиковать академика Марра, идеалиста языкознания, и Платона читать.

В подлиннике.

Сами лагеря назывались по-разному: Степлаг, Карлаг, СЛОН — Соловецкий лагерь особого назначения, БАМлаг.

Все они объединялись понятием ГУЛАГ.

ГУЛАГ — Главное управление лагерей. БАМлаг, о котором пойдет речь в киноромане, мы будем привычно называть Бамлагом. Писать не как аббревиатуру, а как слово. Но с большой буквы.

Как того потребовала орфография новых языко-знанцев.

Мы еще приведем глоссарий — словарь зоны. Список слов и понятий, на которых иногда изъясняются наши герои. Мы также покажем некоторые различия в написании отдельных географических названий тех мест. Таковых немного, но есть. Пока же, по ходу повествования, обозначим жаргон и понятия, присущие уголовному миру, курсивом.

Все подлинные документы, которые процитированы в киноромане, выделены особым шрифтом.

Мат и брань, привычные среди лагерников, в киноромане не звучат, автор использует близкую по смыслу лексику, разрешенную цензурой.

Знайте заранее.

 

 

Первая серия

НОЧЬ ЛЮБВИ

 

Ранняя весна 1956 года. Перевал Дуссе-Алинь.

Перед печкой-буржуйкой, в таежной заимке, срубленной на левом склоне у восточного портала тоннеля, сидит на скамейке Костя Ярков. Он чистит пистолет-парабеллум, протирая ветошью каждую деталь. Вбивает в рукоятку обойму, загоняет один патрон в ствол. Не слышит сухого щелчка. «Непорядок, — думает Костя, — надо бы флажок предохранителя проверить».

Костя высокий и плечистый малый. Ему, наверное, лет тридцать пять. Виски слегка тронула седина. И он чалдон.

Так называют в здешних местах выходцев с Дона — казаков-переселенцев, чьи предки уходили от царя в Сибирь и на восток страны.

Давнее, тревожное время.

А сейчас оно не тревожное?

«Времена не выбирают, в них живут и умирают», — написал поэт Александр Кушнер.

В отличие от Заболоцкого и Мандельштама, он не сидел в лагерях. Но написал точно: «Что ни век, то век железный».

Казаки не хотели подчиняться цареву указу. Убегали в Сибирь и на Дальний Восток, женились на местных красавицах — якутках, тунгусках и эвенкийках, дочерях вождей таежных племен. Рождались дети с голубыми глазами и черными, как вороново крыло, волосами. Они становились упрямыми и непокорными охотниками, рыбаками и землепашцами. Они все время шли встречь солнцу. Ярковы, Ермаковы, Панкратовы, Фокины… Умные и выносливые. Преданные роду. И снова у них рождались дети. С узкими уже глазами, широкими скулами и желтоватым цветом кожи.

Их дразнили: «Желтопупый чалдон!»

Так образовалась прослойка населения, которую прозвали чалдонами. Чалдон — человек с Дона.

Наполовину он русский, наполовину — тунгус.

Тунгусами тогда считали всех туземцев-аборигенов. А ведь были еще в тех краях камчадалы и сахалы. Беглые каторжники с Камчатки и Сахалина. Они становились сплавщиками, золотоискателями, погонщиками собак. Каюрами.

Люди фарта, очень часто — разбойники и душегубы.

Да просто злодеи!

А чалдоны — те блюли православную веру, держали чистоту и порядок в домах. «Крыльцо блестит — чалдон живет!» Так про них говорили в селеньях по Ангаре, Бурее, Амгуни и Амуру. По воскресеньям чалдоны всей семьей гоняли чаи из медных самоваров. Ведро входило в такой самовар.

Менялись черты их лица, но не менялся уклад жизни.

Гордость чалдонов тоже не пропала в веках.

Мы пока не знаем, чем занимается Костя Ярков.

Сейчас он собирается в дорогу. Почистил пистолет, растопил печурку, чтобы вскипятить чай, обувается в торбоза. Торбоза — меховые сапоги, сшитые из камуса, части шкуры с голени оленя.

Костя заваривает чай с лимонником. Лимонник растет у ручьев по склонам южных сопок. В здешних местах он большая редкость. Костя бережет каждую ягодку. Можно заварить горстку, а можно прямо с куста наломать красно-зеленых веток-лиан и сунуть в кипящий на походном костерке котелок. Кружка чая с лимонником — и легко идешь десять километров на широких лыжах по охотничьему путику с расставленными на соболя кулёмками. Ловушки такие.

Холщовый мешочек с сушеным лимонником висит, подвешенный к центральной балке потолка. Камера подробно показывает убранство заимки. Закопченный чайник на плите, мутное и подслеповатое окошко, затянутое то ли рыбьим пузырем, то ли какой-то пленкой, напоминающей слюду. Явно не стекло. На подоконнике лежат патроны с пыжами — рыжими, из войлока, и особая блесна. Эх, блесна-блесёнка! Сам бы ловился на такую… Стальная пластинка, обшитая беличьей шкуркой. Называется мышь. На блесну-мышь в здешних горных реках ловят редкую рыбу тайменя. Ловят глубокой ночью, когда таймень играет на плесах и хвостом глушит падающих в стремнину с берегов полевок и бурундуков.

Встык с подоконником небольшой, но крепкий стол. На нем стоит чалдонский самовар — медный, бликующий от языков пламени в буржуйке. Достался в наследство от отца.

Невысокой стопкой сложены тетради. По виду школьные. В одной из них — той, что потолще и с коленкоровым переплетом, Костя пишет то ли повесть, то ли воспоминания. О том, как он служил на стройке-500. В других, в косую линейку и в клеточку, ведет записи о глубине снега и перепадах температуры возле тоннеля. Еще недавно Костя Ярков учился на учителя. Историко-географический факультет Комсомольского-на-Амуре пединститута.

Его открыли два года назад, в 54-м.

Отдельно стоит аккордеон с перламутровой отделкой.

Он трофейный, немецкий. Называется «Koch».

Аккордеон прикрыт вышитой салфеткой.

Вышивка — морской парусник.

Костя умеет играть на аккордеоне.

Под столом лежит лоток для промывки золота на таежных ручьях. Старатели его называют батура. Лоток выдолблен из толстого ствола тополя.

В здешних местах на любой речке встретишь лепестки и тычинки золота. Старики говорят, что даже самородки попадаются.

Костя не только любит писать воспоминания, играть на аккордеоне и измерять глубину снегов.

Еще он любит искать самородки.

Хотя это и не основное его занятие.

На столе лежит большая книга в кожаном переплете. Сразу видно, что редкое издание. Крупным планом, на весь экран, наплывает страница. Читаем: «НКВД СССР. Управление по изысканиям и проектированию Байкало-Амурской ж.-д. магистрали. Бампроект. Экземпляр № 24. Комсомольск-на-Аму-ре. 1945 год».

Как попала такая редкая книга в охотничью избушку, мы пока не знаем.

В центре первой страницы фолианта — глобус, на котором красной жилкой бьется новая трасса. И мы сразу осознаем ее важность не только для Советской страны, но и для всего земного шара.

Байкало-Амурская магистраль.

Так называется дорога, обозначенная на глобусе.

Кто-то переворачивает страницы. Кажется, что само время. На следующей, прямо в центре, надпись: «Автором проекта Байкало-Амурской железнодорожной магистрали является “БАМПРОЕКТ НКВД СССР”».

И сразу какое-то странное чувство охватывает нас.

Гордость перемешивается с тревогой.

Возникает нарезка кадров.

Мы видим, как загораются костры вдоль магистрали.

Пахнет гарью, тяжелой хвоей, лают сторожевые псы и слышна лагерная брань. Сержант-контролер в белом полушубке открывает ворота. Они покрыты инеем и тоскливо скрипят на ветру. Еще раннее утро и потому темно. Крупные звезды на небе. Луч прожектора с вышки освещает ворота. Над верхней балкой, примотанный колючей проволокой, висит замерзший зэк. Он в полосатой телогрейке. В натуре — жмур.

В ногах у него фанерка с надписью: «Так ему и надо!»

Неудачно ушел в побег. Замерз на берегу эвенкийской речки Аваха.

Что по-русски значит Чёрт. Еще незнакомая нам речка.

Она бьется, как в клетке, в каменном ущелье у Дуссе-Алиньского тоннеля.

Тело беглеца на жердине принесли в лагерь.

Руки-ноги связаны, продета палка.

Так носят добытого оленя охотники.

И, в назидание, примотали над воротами.

До весны и провисел. Пока не пошел тленом.

Так ему и надо…

Эх-эх!

Костя вздыхает, вороша в печке лучину вперемежку с берестой. Огонь лижет лучину, береста потрескивает и скручивается в огненные колечки. Мы видим руки Кости Яркова, он греет их у огня. На левой ладони, между большим и указательным пальцем, прямо в ложбинке, татуировка: Сталина.

Нет, не Сталин, а именно Сталина. Женское имя.

Хотя понятно, в честь кого Сталинами называли в те времена девчонок.

У Кости на заимке хорошая печка-буржуйка. Тяжелая. Она сварена из листовой стали, обложена круглыми валунами.

Гольцов и каменных осыпей здесь куда тебе с добром!

А на трубе задвижка.

Зимовуха не выстудится.

Ведь обычно тепло улетает за пару часов из охотничьей заимки.

Печку Косте оставили военные дядьки. То ли -изыскатели, то ли маркшейдеры. Они готовили Дус-се-Алиньский тоннель к консервации.

Уже какой по счету!

Начальник партии, капитан, сказал тогда Косте:

— В тепле будешь… Правда, тоннель такой буржуйкой не протопишь. Тебе придется разводить два костра, у западного и восточного порталов. Появится тяга, теплый воздух пойдет в тоннель. Даст бог, не зарастет льдом!

Предсказание капитана не сбудется. К началу 70 х тоннель полностью зарастет льдом. Солдатики железнодорожных войск совершат подвиг — очистят тоннель. 33 тысячи кубометров льда!

Но это когда еще будет!

А пока…

Пока Костя Ярков работает истопником Дуссе-Алиньского тоннеля. Рано утром он разводит костер у восточного портала. Хворост, береста, бревна-швырок заготовлены с лета. Потом топает по шпалам — один километр восемьсот пятьдесят два метра. Такая, по документам, длина тоннеля. И на портале западном, в сторону Солоней и Ургала, а если смотреть по карте еще выше, то в сторону Нимана и -Йорика, разводит второй костер.

Йорик — горный ручей за Ердаком и Усть-Ниманом. По трассе от Чегдомына на Софийск. Есть Малый Йорик. И есть Большой. Йорик манит Костю. Там нашли много золота. Вот бы испробовать на ручье свое корытце, выдолбленное из тополя. Почему-то Костя точно знает, что на Большом Йорике его поджидает удача. Старатели говорят — фарт.

Костя любит смаковать местные географические названия. Перебирает буквы во рту, как горный ручей перекатывает камешки-голыши. Йорик, Ердак, Иерохан, Алонка… Гора Джалогумен, 1300 метров над уровнем моря.

Все знакомо с детства.

И по-прежнему тянет туда, в эти загадочные точки на карте.

 

Костя пришел на заимку чуть больше года назад.

Пришлось избушку ремонтировать. Заменил прогнившие доски крыльца, подоконники. Стекло в единственном окошке тоже было выбито. В одном из бараков лагеря нашел кусок слюдяной пленки, прибил ее гвоздями.

С ворот на вахте зоны снял запор-щеколду. Массивная пластина со шляпками заклепок, стальной штырь, входящий в круглые петли, и отдельно крючок, больше похожий на крюк. Щеколда и заклепки заржавели. Отмочил в керосине. Приладил на двери избушки.

Щеколда легко, с лязгом, закрывалась. Только пальцем тронь.

А потом подумал: зачем сейчас щеколда в тайге?

Мы сейчас хорошо видим лагерный запор.

Грубые шляпки с заусенцами, ржавчина, въевшаяся в пластину, сама щеколда с отполированной ручкой штыря.

Множество раз его открывали и закрывали.

Щеколда покрыта изморозью.

Когда Костя вернулся на Дуссе-Алинь и первый раз зашел в бараки, он был неприятно удивлен. Все сохранилось! Нары-вагонки, грубые столы, печки, обмазанные глиной и обложенные валунами. Кое-где, правда, по кирпичам побежали трещины. Лагерный пункт был готов к приему зэков, хотя после последней консервации тоннеля прошло уже почти три года. Вышки охранников по периметру стояли не покосившиеся, колючая проволока предзонника не провисла. А ведь строили в 39-м, наспех. Но получилось основательно! Как на века. Косте даже показалось, что он слышит лай овчарок и молитву начкара на переходе в промышленную зону: «Внимание, заключенные! Вы поступаете в распоряжение конвоя… Шаг влево, шаг вправо…»

Костя из барака выскочил как ошпаренный. Хотя мог бы, на первое время, устроиться в каморке дневального. Там даже лампа керосиновая осталась стоять на тумбочке. Правда, фитиль, как шагреневая кожа, съежился и засох. Почти окаменел.

Больше в барак он не возвращался. Единственное, что сделал, разобрал в своей избушке нары и перенес туда железную кровать из бригадирского от-сека. А может, то был закуток дежурного по бараку. Начальство и начальнички помельче, придурки, устраивались в лагерях основательней зэков. В ком-на-туш-ках-пеналах, которые называли кабинками, на стенках висели лебеди и крымские ротонды, увитые плющом и виноградом. Картины рисовали на клеенках зэки, умельцы и мастера на все руки. И пианисты среди них встречались, и цирковые, и литераторы.

А уж художников всегда хватало с избытком.

Костя привалил дверь своей зимовухи брёвешком.

Охотничьи избушки в тайге не запирают.

На сотни верст в любую сторону ни души. А заимка в лесу — на то она и заимка. Она примет и обогреет любого путника: сбившегося с пути туриста, продрогшего охотника, беглого арестанта.

Напомним, что стоит холодная весна 1956 года.

Точнее — самый конец февраля.

Люди гражданские в поселках и вольняшки — вольнонаемные, что работали в системе Бамлага, часто путали понятие лагерь с лагерным пунктом. Костя давно это понял. Когда-то он работал в Амурском лагере. Управление квартировалось в Свободном, тогда еще поселке. Городом его назовут позже. Парадокс жестокого времени. Город Свободный столица арестантского края. В ведении Амурского лагеря находилось не менее пяти десятков лагерных пунктов. Лагпункты, они как патроны в обойме. Тяжеленькая и ладная, обойма сама ложится в рукоятку пистолета. А рукоятка в ладонь. Оружие словно прирастает к руке. В обойме подогнанные друг к другу, прижатые тугой пружиной патроны. Готовые к выстрелу.

Только сними предохранитель и нажми курок. Еще отец говорил Косте: «Знаешь, что самое удобное в мире? Оружие… Да хоть то же охотничье ружье возьми! Как будто растет из плеча. Так люди придумали».

Костя, когда уволился из органов и собирался поступать в институт, надежно спрятал свой парабеллум. На задах родительского огорода в Ургале. Смазал солидолом, обернул промасленной ветошью, туго запеленал брезентом и в железном ящичке закопал за баней.

Патроны хранились отдельно, на чердаке.

Почему-то знал Ярков, что пистолет ему еще пригодится.

Не закончив первый курс, Костя институт бросил.

Студенческая вольница оказалась не для него, офицера, живущего долгие годы по приказу. Да и староват он был для института. Однокурсники — сосунки, которых он учил стрелять в осоавиахимовских кружках, и преподаватели-демагоги, уже не таясь, разглагольствовали о сталинских застенках, о лжетеориях в языкознании и обзывали Костю вохряком. А что плохого сделала ВОХРа? Она охраняла преступников и врагов народа. И вот вам пожалуйста — вохряк. Костю, фронтовика и офицера, такое отношение к себе коробило. В отставку он ушел в звании капитана МВД. НКВД упразднили в марте 1946 года. Костя хорошо запомнил ту весну. Он вернулся с войны. Добивал в Прибалтике лесных брать-ев. Поступил на работу в Амурский лагерь, а потом в управление к начальнику Бамлага Френкелю.

Тогда же встретил Сталину Говердовскую, свою любимую. На Дуссе-Алине.

Встретил и потерял. За одну ночь.

Но зато какая это была ночь!

Сталину арестовали по подозрению в связях с японской разведкой и за антисоветскую пропаганду. Косте пришлось давать устные показания на Сталину. Иначе бы сам не выжил. Не вступил бы в ряды славных голубых фуражек. А погнали бы чалдона Костю Яркова по этапу.

А что для чалдона страшнее смерти?

Неволя…

В лагере Сталина родила ребенка — мальчика. Потом, рассказывали, ее досрочно освободили. А может, попала под амнистию. Сталин уже умер. Кто-то из общих знакомых по службе на стройке-500 сказал Косте, что мальчишка похож на него, Костю Яркова. Как две капли воды.

Эх, эх!

Домой, на Ургал, после первого курса возвращаться было стыдно. С фронта пришел героем-орденоносцем, и в лагере тоже не оплошал. Даже беглых зэков доставал метким выстрелом. Имел благодарности генерал-лейтенанта Френкеля и Почетную грамоту за подписью самого генералиссимуса Сталина. А в институте не смог справиться со сворой сильно грамотных. Злобных и коварных зверьков. Откуда только в наше советское время народились такие?! Девчонки-студентки были похожи на крикливых соек. Пацаны на хорьков. На коллоквиумах по истории, коллективных толковищах, они сбивались в стаи и набрасывались на труп упавшего льва. Кто только не клевал умершего вождя… Косте было невыносимо слушать такое! Направляли хорьков и соек кудловатые тетки-преподавательницы, Костя называл их росомахами. Росомаха, обжора, идет на падаль… Доценты и профессура истфака, где учился Костя, многие из них — вчерашние фронтовики, пугливо поджимали хвосты и на прямые вопросы студента-переростка Яркова: «А что же происходит с теорией и практикой обострения классовой борьбы по мере победы социализма?!» — отвечали уклончиво. Дескать, классовую борьбу никто не отменял. Но средства не всегда оправдывают цель. «Опущенные волки», — думал про них Костя. Подранных и побитых волков он встречал в ургальской тайге. Они скалились издали, но боялись подходить к человеку со стволом в руках. Не зря у зэков существовало ругательство волки позорные. И вся свора, которую Костя сравнивал с пакостным зверьем, навалилась на Сталина. Еще вчера они славили Иосифа Виссарионовича. Ведь нельзя же было не славить! А сегодня со сладострастием слушали малолеток, рассуждающих о перегибах на местах и об очищении партии.

Берию уже расстреляли. Пели частушку:

 

Берия, Берия — вышел из доверия!

А товарищ Маленков надавал ему пинков.

 

Антисоветская пропаганда. Та же 58-я статья, пункт 10.

Бывший почтарь на лагпункте женского портала дядя Коля Бородин, а теперь смотритель водомерного поста на Бурее, — Костя приезжал к нему на тайменную рыбалку, — как-то задумчиво спросил вечером, у костерка: «Костя, ты не знаешь? По радио все про какой-то куль талдычат… Вроде как Сталин его скоммуниздил».

Анекдот!

Костя коротко хохотнул.

У дяди Коли было три класса начальной школы. Но бабские посылки на Дуссе-Алине он шмонал ловко. Внакладе не оставались ни зэчки, ни их начальницы. И себя, конечно, он не обижал. Косте, как земляку, тоже перепадало. Такие были понятия. Бердычом надо делиться каждому, кто этот бердыч, посылку с воли, получает. В посылках колбаса копченая, сало и печенье, носки теплые, вязанные из козьего пуха.

Костя институт бросил и как-то сразу отчаянно забомжевал. Кантовался то на речных баржах и дебаркадерах, то на железнодорожном вокзале. Там легко было затеряться среди пассажиров. Связался с блатными и попрошайками-инвалидами на каталках. Их звали самоварами. Торговали порнографическими открытками и краплеными картами. Они-то и свели Костю с главным самоваром Комсомольска, Мыколой-бандеровцем, Николаем Степановичем Гринько. Говорили, что Мыкола, безногий, ушел на рывок — сбежал из лагеря. Собрал местных золотушников-старателей в артель «Амгунь». Костя пришел к Мыколе устраиваться на работу начальником охраны. Мыкола оказался нотный. То есть опытный и знающий. Посмотрел на Костю пристально глазками-буравчиками.

Словно прострелил насквозь.

И задал единственный вопрос: «Вертухай?»

Костя напрягся. Ну что они все — сговорились, что ли?

«Я снайпер!» Мыкола прищурился: «Не ты ли, милок, гонял нас по Солоням?! Троих корешков моих положил — Захарку, Писателя и Смотрителя путей. И бабешку одну — Зину, портниху».

Костя вздрогнул.

Через год службы в Управлении Бамлагом его срочно отправили в командировку на Дуссе-Алинь. Там группа опытных зэков-паханов, так пояснили, когда ставили задачу, очень умно сбежала. Устроили шухер и погоню направили по ложному следу.

А сами ушли в сторону Ургала.

Костя летел из Свободного на «Аннушке». В дороге все продумал и вызвался догнать. Попросил коня и снайперскую винтовку. Начальник лагпункта, майор, усмехнулся: «Разве паркетные бандитов ловят?» Офицеров, служащих в Управлении, конвойные и вохра называли паркетными.

Четверых он тогда завалил. А двое, сам видел, -ушли.

Поперву с Мыколой они не договорились.

Костя вернулся на вокзал. Там его приютил Апостол — поп такой, очень ласковый. Расстрига, кажется. Звали его отец Климент. Вроде бы тоже мотал срок, сначала на станции Известковой, потом на стройке-500. Апостол выправлял бывшим заключенным справки, покупал прописку и устраивал на работу. Костя помогал Клименту в церкви, вроде как староста… Сам себе не мог поверить: Костя Ярков — церковный служка!

Коммунист и капитан МВД.

Апостол знал Костину историю. И наставлял Яркова молиться. Костя молиться не хотел. Не видел в молитве смысла. Произносишь какие-то непонятные слова и — что? Ничего не происходит и ничего не меняется. Апостол говорил: «Молиться надо не словами, а душой!»

Но не объяснил подробности. Как это, молиться душой?

Напившись, Костя выскакивал в зал ожидания и громко командовал: «Вы поступаете в распоряжение конвоя! Оружие к бою! Дослать патрон! Стреляю без предупреждения… Шаг влево, шаг вправо — попытка к побегу! Порядок на зоне!»

Собирались на колясках самовары, смеялись над Костей, бросали в него чурбачки, обшитые кирзой. Чурбачками они отталкивались от асфальта. Появлялся наряд милиции. Костю забирали в отделение, но вскоре отпускали: «Товарищ капитан запаса, вы ведь заслуженный человек. И такое творите!»

В чемоданчике-балетке Костя носил ордена и медали. Они там побрякивали. Хранил всякие справки и наградные документы. Во время любой пьянки балетка стояла рядом. Так верная собака лежит у ног.

Очень жалел, что не отрыл с родительского огорода и не взял с собою пистолет. Всех бы перестрелял.

Потом Мыкола Гринько все-таки взял Костю в охранники. Охранять нужно было не только его самого, председателя артели, но уже и золото. Костя съездил на Ургал, отрыл за родительским домом свой фронтовой пистолет. Не долго лежал в земле. Не заржавел и предохранитель тогда еще не сбился.

Стояли на ручье Большой Йорик, далеко на север от Чегдомына. Прииск открыли заново, назвали -Йориковским. Вот тогда Костя и пристрастился к старательскому лотку. В любую свободную минуту бежал на ручей. Во все глаза смотрел, когда на дне лотка заблестят золотые крупинки.

Страсть к золоту оказалась тяжелее запоев.

Она была сравнима со страстью к женщине.

Апостол сокрушался: «Ты болен. Душою болен. Уходи, один, в тайгу. Там горами и снегом надышишься. Сердцем отойдешь. Иначе сопьешься или тебя убьют. За золото. Такие же, как ты сам!»

Через Мыколу отец Климент устроил Костю истопником. Всякий раз, уходя на работу — в тоннель, Костя брал с собой парабеллум. Не знал — зачем? Такая привычка осталась от офицерства. За год ведь здесь ни души не встретишь. Броди не броди по тайге, кричи не кричи. А зимой даже местные птицы-дальневосточницы, что не улетают на юг, прячутся в дальних распадках и в расщелинах скал. Недавно приезжал на дрезине обходчик с Ургала — привез сухари, муку и сахар. И рассказал Косте, что мерзлотную станцию у западного портала собираются расконсервировать. То есть запустить заново.

Наверное, продолжат строить дорогу и станцию.

Значит, скоро здесь снова появятся люди.

Важная новость. Он ведь убегал от людей.

Накануне, складывая поленницу у крыльца, Костя учуял запах дыма. Тянуло ветерком с дальнего портала. Сначала он думал, что пахнет головешками большого костровища. Каждое утро с двух концов он протапливал тоннель. Но тут же заметил, что Кучум, его ургальская лайка — помесь волка с собакой, тоже ведет себя настороженно. Крутится под ногами, уши ставит домиками и, подняв голову, нюхает воздух.

Кучум достался ему щенком в наследство от отца-охотника.

— Кого учуял, старший лейтенант? — спросил Костя и потрепал Кучума по холке. Ладонью почувствовал, что шерсть на загривке у кобеля вздыбилась и пошла волною, поверх ошейника. Ошейник у собаки был особенный. Костя сам его сделал из широкого ремня. Ближе к застежке прикрепил три ромбика, сняв со старой гимнастерки. Потому, стало быть, и старший лейтенант. Может, Костя так сам над собой иронизировал?!

 

Рассвет тронул розовым вершину хребта. Костя увидел, что уступы бетонного портала тоннеля тоже покрылись белыми узорами. Оттепель. Весенние циклоны приходили издалека, с Охотского побе-режья. Метеорологи Ургальской станции говорили, что циклоны зарождаются в предгорье Джугджурского хребта, более протяженного и мощного, чем Дуссе-Алинь, проходят амурскими долинами, упираются в Сикачи-Алян и только потом, окрепнув в пути, поворачивают и со страшной силой обрушиваются на Дуссе-Алинь. Пуржило три-четыре дня без остановки. Белая мгла накрывала тайгу, скалы, ручьи и лесотундру. Протяни собственную руку перед глазами — не увидишь в мареве. Кто-то стонал и ухал в ущелье, там, где уже ломала лед дикая река Чёрт. Раскачивались и скрипели над головами вековые кедры. Морока тому охотнику, кого весенняя непогода застанет на тропе. А нередко и беда. Нужно лепить из снега юрту, наподобие эскимосского иглу, и пурговать несколько дней.

Костя заторопился, потому что сегодня решил развести костер и проверить поставленные в распадке на соболя петли. Потому и взял с собой охотничьи лыжи. И старательский лоток, не удержавшись, сунул в рюкзак. Понимал, что еще рановато. Сезон начинался в конце апреля — начале мая. На реке, по берегам, еще синели наледи, но таежные ручьи, впадавшие в Чёрт, уже шуршали камешками. Несли невидимые, но вожделенные золотинки.

И самородки они тоже перекатывали.

Косте не терпелось присесть на корточки где-нибудь в устье ручья, покачать осторожно лотком, смывая песок до тех пор, пока не обнажится шлих, мелкие черные зернышки. В шлихе золото. Дно у лотка шершавое, не ровное. Таким его делают специально, чтобы золотинки цеплялись.

Сердце у Кости заходится…

Вот же они, вот!

Заблестели на дне лотка.

Надо спешить. Золото любит фартовых.

Но была и зупинка.

Заусенец, который возникает на пальце. И болезненно цепляется всякий раз, что бы ты ни делал. Брал ли в руки плотницкий топор или нажимал на спусковой крючок ружья. Зупинка заключалась в том, что вернулся Костя не только к высоким отрогам, чистым ручьям и глубоким распадкам. И к самому белому, и к самому чистому в мире снегу.

Он вернулся к тоннелю, из которого всегда тянуло холодом.

Он вернулся к воспоминаниям.

К баракам, сторожевым вышкам и к видениям сгорбленных зэков.

С вороватыми глазами и скупыми движениями.

Вороватыми-вороватыми — какими же еще!

Только Сталинка, Говердовская, считала их невинно осужденными.

За что и поплатилась.

А командир Бамлага, генерал Френкель, и сам Костя думали по-другому. Скупыми движения заключенных были потому, что опытный зэк-сиделец бережет свое тело каждую минуту. Больше беречь его некому. Френкель сформулировал точно: «Любой заключенный нам нужен первые три месяца…»

На Дуссе-Алине зэки жили подольше. Некоторые — по два-три года.

В студенческой жизни Костя оказался чужим. А там, у тоннеля, среди овчарок, багульника и колючей проволоки, он был свой.

И он был счастлив. Совсем недолго.

Там он встретился со Сталиной Говердовской.

Полюбил ее.

И потерял.

Эх-эх!

Если бы можно было вернуться назад.

Костин охотничий путик большой добычи не приносил. Но за нынешнюю зиму, небывало теплую и снежную, Костя добыл в кулёмки с десяток искристых соболей. Искусство установки самоловов, петель и кулёмок на зверька досталось ему тоже в наследство от отца. Как и охотничья собака.

За лагерные и городские годы Костя опыта не растерял. Не пропил его в кутежах по блатхатам города юности. Так красиво Комсомольск называли тогда в газетах. Для кого-то он был городом юности.

А для большинства — городом смерти.

А еще он торопился по другой причине.

Костя боялся рассветного часа, когда в тяжелом сумраке он ступал на тропинку, ведущую к порталу.

Все чаще ему стало казаться, что зэки шагают следом.

Они идут на огонь раздуваемого Костей костра.

У зэков всегда так. Где огонек, там и рай. И блатные и политические костер называли одинаково: Ташкентом. Первыми шли доходяги, совали в пламя свои красные и скрюченные лапки со следами цыпок и чесотки между пальцами. Бригадиры подходили последними. Грубо расталкивали зэков и садились к костру спиной. Грели натруженные кости. Костер — главное спасение для зэка в про-мозглой тайге. Но и наряд не дремлет: «Занять рабочие места!»

Нет норматива сидения у костра.

Тут как совесть старшему наряда, сержанту, подскажет.

 

Костя сложил заранее нарубленную сухую щепу шалашиком, в основание сунул бересту. Потом по-шли полешки покрупнее, а уже потом березовый швырок. Бревнышки такие, которые можно перекидывать одним броском.

Огонь весело сожрал щепу, перекинулся на по-ленья, затрещали березовые чурки. Да и ветерок помогал.

К утру он не стих и дул уже не набегами, как тундровый зверек. Ровно, как из трубы, тянуло из глубокого распадка.

 

Снег еще лежит на ветках елей. Зима никак не отступит.

Где-то снег искристый и тяжелый — на иглах стланика. С подтаявшей, а потом и заледеневшей коркой. А где-то лишь припорошил кусты и уступы портала Дуссе-Алиньского тоннеля.

Высоко на портале хорошо виден барельеф Ленина — Сталина. Крупно выбита дата: 1947—1953. На сером бетоне уступов, присыпанных белой крупкой, кто-то оставил мелкие следы. То ли бурундук бегал — вышивал крестиком, то ли белка прыгала, шелуша шишку.

Вон и скорлупки раскиданы.

Оголодали зверушки за зиму.

Мелкие следы обитателей тайги.

И один огромный след людей — двухкилометровый тоннель в скале.

Уже капель на портале, но и сильно морозит по утрам.

А то невесть откуда налетит, как изголодавшийся зверек, буран. Поначалу крутит хвостом между елок, а потом накрывает перевал сизой мглой.

И уже не зверек он вовсе, а седой и косматый медведь.

Весна его, что ли, гонит из берлоги.

Чрево тоннеля дышит холодом.

Там весны не бывает. Изморозь на бетонных стенах.

Капают тяжелые капли, эхом отдаваясь под сводами.

У портала, на серо-розовом камне, стоит деревянная тачка. Колесом она вмурована в гранит. Памятник такой. Первостроителям Байкало-Амурской магистрали. Скульптор неизвестен. Памятник не комсомольцам-добровольцам 70-х годов прошлого века, а зэкам 30-х.

Изменникам Родины и врагам народа.

Между ручек тачки-памятника висит цепь, похожая на кандалы каторжника. Зэки приковывали себя к тачкам. Потому что единственный инструмент — тачку, которая обеспечивала дневную выработку и хорошую пайку хлеба, ночью могли украсть другие зэки. Те, которые были заняты на вспомогательных работах и получали хлеба гораздо меньше тачковозов.

Знаменитое ноу-хау командира Бамлага, генерала Нафталия Ароновича Френкеля, главного прораба стройки: как потопаешь — так и полопаешь! Мотивация примитивная, но действенная. Когда нужно было рапортовать о досрочной проходке штолен или об отсыпке магистрали в рекордные сроки — к 7 Ноября, или там к 1 Мая, нарядчики вешали на далеко вбитом впереди колышке красный кисет с табаком или крепили алюминиевый бидончик со спиртом.

Махорка и водка на зоне всегда дороже денег.

Но не дороже свидания с Варюхой. И спорить нечего.

Варюха, по-зэковски, полюбовница.

Случка зэков и зэчек была в арсенале энкаведов на Дуссе-Алине, как способ поощрения за ударную работу путеармейцев скального фронта. Так их тогда называли в многотиражках стройки. Путеармейцы скального фронта.

Слова «зэк», как и «энкавед», в газетах того времени Костя не встречал. Да и энкавэдэшниками их звали только в народе. И то — шепотом.

А красный кисет — как дойдешь, так покуришь.

А бидончик блескучий — как дойдешь, так выпьешь.

Если будет чем закусить. Да поймать на мушку хариуса в бешеном Чёрте — речка так в распадке, внизу у тоннеля, в каменном мешке бьется, дело плевое! Был бы только крючок, сделанный из иголки. А можно еще из булавки. Только правильно опустить жальце на огне.

Вспоротый по хребту серебристый хариус с оранжевыми пятнышками по бокам, присыпанный сверху сольцой. Нет вкуснее закуски под спирт, разведенный водой из того же Чёрта.

А если еще и горбушка черного хлеба…

Хоть липкого и невкусного, как глина. Зэки его называют кардиф.

Много ли надо зэку! Он летом густо мажет лицо солидолом, чтобы мошка и комар не так жрали. А зимой дышит на контрольный термометр у ворот в промзону. Минус тридцать восемь! Надо бы сорок. Тогда дадут по куску горячего пирога с картошкой. И могут отменить лесоповал.

Молодой еще зэк, студент из Хабаровска по кличке Писатель, дует на столбик: «Поднимется!» Бывалый, бригадир фаланги бетонщиков, весь словно скрученный из мышц, ему отвечает: «Поднимется-поднимется… Колымится

Кружка горького, как отрава, пихтового настоя от цинги. Бочка стоит в коридоре каждого барака. И топают оба в строй, на утренний развод.

В бушлатах и в ватных штанах, с прожженными, от костра, дырами.

В чунях, сделанных из автомобильных покрышек. Бригадир, понятно, в старых, но все еще доб-ротных валенках, подшитых дратвой.

На то он и бугор.

Все остальные в чунях.

Такие резиновые лапти назывались суррогатками.

Они оставляли на снегу ребристый след.

Стоят зэки, сгорбились.

Из чуней торчат клочки мха. А молоденький Летёха — так и надо его называть, с большой буквы, потому что в киноромане Летёха — обобщенный образ офицера-лагерника, он — начкар, уже надрывается. Он творит молитву начальника караула: «Внимание, заключенные! Вы поступаете в распоряжение конвоя! Разобраться под руку пятерками! Шаг влево, шаг вправо — считается побег! Оружие — к бою! Дослать патрон! Конвой применяет оружие без предупреждения! Нарядчики — ко мне! Оркестр — марш! П-шел!»

Самая любимая команда сторожевых овчарок. П-шел!

Пошли зэки.

Пошли…

После них на снегу остается автомобильная елочка шин.

Как будто огромная машина прошла своими колесами по зоне.

А может, и по всей ургальской тайге.

Бредут, как на похоронах.

Руки, по привычке, за спиной.

Лица замотаны тряпками.

Путеармейцы скального фронта.

Хрустит и картавит снежок под ногами…

Вообще-то Летёху зовут Василий.

С виду простой деревенский парень.

Но это только с виду. На самом деле он бериевский сокол-сапсан!

Голубая фуражка, синий кант. По околышу бликует звездочками иней. Фуражка-то, конечно, больше для форса. Сейчас прижмет морозец, и Летёха достанет из-за пазухи ушанку. Да ведь и ушанка у него особенная. Каракулевая. Отобрал у очкастого ханурика, по кличке Писатель, из Хабаровска. Того самого, что каждое утро дышит на термометр.

Урки не успели отобрать, а Летёха подсуетился.

На то ведь он и начкар!

Над центральными воротами лагеря висит плакат: «Труд в СССР есть дело чести, доблести и славы!» А чуть ниже, на широкой доске: «Кто не был — тот будет! Кто был — не забудет!»

Прибили доску старые зэки-повторники — еще соловецкие, недобитые троцкисты. Начальство разрешило.

А что?! Точнее ведь не скажешь.

Голосок лейтенанта ломается на утреннем морозе. И он дает петуха. Зато щеки офицера горят румянцем. А поди ж ты плохо! Летёхе не грустно в овчинном полушубке, в серых, новехоньких, валенках и в своей каракулевой шапке. Почти кубанке. Начальник лагпункта недавно пообещал Летёхе третий ромбик. Старлей. Не может быть, чтобы по пьяни болтнул!

Овчарка у ног Василия серо-седой масти. Скалится на людей, как будто смеется над убогими. А потом заходится в утробном лае.

Кажется, овчарку сейчас вырвет. Вот как она ненавидит окружающих ее людей. Говоря по-лагерному, псинка кинет харч.

Овчарка натаскана на людей в бушлатах.

От них пахнет бараком.

Овчарки ненавидят запах бараков.

Ко всему привыкает человек на зоне.

К лаю сторожевых псов привыкнуть невозможно.

Харкают кровью на снег зэки-путеармейцы.

Кто-то из них — тубик, а кто-то болеет цингой.

Десны кровоточат.

Духовой оркестрик на разводе — две трубы, барабан и литавры. Выводит: «Я другой такой страны не знаю, где так вольно дышит человек…»

Еще бы ему вольно не дышать, посланнику города Свободного!

Хрипят простуженные трубы, глухо и размеренно бьет барабан.

Литавры предательски, по-стариковски, ухают.

Вот что видит Костя за тачкой на пьедестале.

Сколько раз, по распоряжению кума, тачку сковыривали ночью!

А наутро она возникала вновь. Вмурованная в гранит.

Но не кажется ли нам, что Костя засмотрелся на картинки давно минувших дней.

 

Нет давно никакого лагеря.

И костры вдоль магистрали погасли.

Все поросло бурьяном, подлеском, крепкими осинами и лиственницами. Лес в здешних местах растет быстро. В два раза быстрее, чем в самой России. Где-нибудь под Тверью. Деревья боятся вечной мерзлоты. Потому и торопятся вокруг себя пустить длинные и крепкие корни, чтобы уйти в рост и стать сильными. Чтобы никакая буря не вывернула их из земли.

Так же и здешние люди. Крепкие и кряжистые, жадные до жизни.

Костя знает, почему он бросил студенчество и не стал географом.

Потому что он отчаянно куролесил и пьянствовал. Без меры.

После войны он служил в Бамлаге. Это позже его станут называть печально знаменитым. Сталинские застенки советских крепостных — рабов…

Напридумывали, демагоги! Нормальные были рабочие городки.

Они и на картах так назывались.

У Кости была Почетная грамота за подписью Сталина. Подлинная подпись, не факсимиле. Он грамоту спрятал. Точно знал, что пригодится. Костя институт, конечно, бросил. Просто не пошел сдавать экзамены, где нужно было уже говорить не то, что думаешь, а подлаживаться под мнение профессора кафедры истории, недобитого троцкиста по фамилии Царёк.

С такой фамилией только и преподавать историю ВКП(б)!

Сначала Костя ошивался по вокзалам и притонам. Пил и дрался. Уже собирался сколотить бригаду и повести ребят на воровское дело. Но вовремя спо-хватился. Пошел работать охранником в артель золотарей «Амгунь». В ней верховодил бывший зэк-бандеровец Мыкола, безногий. «Для кого Мыкола, а для кого и Николай Степанович Гринько», — любил говорить он сам, западэнец. Там, на приисках, Костя и подружился со старательским лотком. А потом вернулся на Дуссе-Алинь, в пургу, к кедрачам, к наледям. Один умный человек посоветовал ему уйти подальше от людей. Хотя бы на время. Отец Климент, лагерная кличка Апостол.

Тоже когда-то сидел на Дуссе-Алине.

Апостол говорил: «Тебе надо душу лечить. Золотом и водкой ты ее погубишь».

Сорокаградусные морозы выжимали из скал студеную воду. Прямо из гранита выжимали. Весной цвел багульник, в реке бился таймень, а по бетонным уступам порталов скакали белки.

Прекрасно Косте Яркову, одному, жилось на Дуссе-Алине!

Отец как-то сказал ему: «У нас тут не Дальний Восток, а Дальний Восторг!» Только теперь Костя оценил слова Яркова-старшего. Утром выходишь на улицу, а столб дыма из трубы подпирает небо. Последняя звезда еще не закатилась и не погасла, но уже кричат в распадках сойки. И носатый лось бредет к ручью на водопой, кося влажным глазом. В глазу отражаются дальние гольцы с белыми шапками снега, который не тает даже летом. На портале тоннеля снуют по бетонным уступам бурундуки. Белка смешно, как маленький человечек, обеими лапками несет стланиковую шишку. Они не боятся Костю, потому что они видят его каждое утро. И, наверное, принимают за своего. Или за часть окружающего мира.

А еще ручьи…

Конечно же, ручьи добавляли таежного счастья!

Везде, по распадкам и у скальных прижимов, заливаются в горловом клекоте, как соловьи, хрустальные потоки. Душу твою охватывает восторг.

Костя ловил соболей, разводил костры, химическим карандашом писал о стройке-500. Получалось не очень складно. Как было дело по правде — не скажешь. А присыпать глубокие следы выпавшим легким снежком… Пустое занятие! Темные проталины на весенней реке не спрячешь. Ледоход их унесет. Разве что льдины разбросает по берегам.

Но потом и они растают. Ведь река — это жизнь.

И она течет по своим законам. Не по писательским.

Ему давно, во время службы на стройке, досталась неоконченная рукопись. Чужая. Досталась как бы в наследство от крестника, беглого зэка по кличке Писатель. Доходяга и почти фитиль, Писатель кормился у блатных. На память, за горбушку хлеба и щепотку соли, рассказывал «Трех мушкетеров». Миледи, бикса изюбровая, воровала две алмазных подвески у герцога Бекингема, крутого пахана.

Или про Ромео с Джульеттой, про принца Гамлета. Бедный Йорик!

Так Писатель развлекал мастёвых и порчаков.

Они книжек не читали, но любили слушать истории в лицах. Писатель изображал из себя шута, бедного Йорика. Истерично махал руками и кричал: «О! Я — бедный Йорик, шут короля!» Но никогда не изображал миледи. Считалось впадлу изображать женщину. То есть почти гнать сеанс. После такой картинки могли запросто опустить в каптерке бригадира.

Так у Писателя появилась второе погоняло: Бедный Йорик.

Рукопись называлась «Истопник. Записки барачного придурка». Писателя Йорика Костя, конечно, положил. На уже талый снег в рощице, недалеко от разъезда, у речки Солони. Он его покрестил. Так, осклабившись, как псы, говорят между собой офицеры в голубых фуражках, когда хвастаются друг перед другом успехами в работе. Зэки называют службу в НКВД псарней. А и пусть их! Зато за каждого положенного мордой в снег зэка начальство щедро плещет из котла довольствия НКВД приварок. Да не баланду с развалившейся хамсой, а хрустящие пятихатки. Посмотришь книгу приказов за месяц и диву даешься! Почти каждую неделю бегут зэки. И ничто не может их остановить. А вохра довольна! Пусть чаще бегут.

Глядишь, к лету на путевку в Крым наберется!

На худой конец, в Дом пограничника, под Владивостоком.

Не одного только Йорика Костя в тот раз покрестил. За что и получил именную грамоту Сталина. Тогда ушли живыми только двое. Может, Йорик тоже выжил. Костя успел на лошадке довезти его, теряющего кровь, в Ургальский госпиталь. Рукопись «Истопника» была спрятана, как в пенале, в черенке лопаты. Небольшую книжицу «Молитвенный щит» и пенал с тонкими, почти папиросными листочками, Костя подобрал на месте ночевки беглецов. Почитал листочки. И ужаснулся! Ни одного светлого эпизода в записках не было. Все офицеры и надзиратели лагеря представлены как изуверы и садисты. Вот тогда он и решил написать сам. Не мог, правда, понять одного. Почему не получается так складно, как в рукописи Йорика? А в школьные тетради Костя заносил цифры. Перепады здешних температур и высоту снежного покрова. Он это делал для себя, понимая, что никому, кроме него самого, ни таежная статистика, ни воспоминания истопника не нужны. А вернуться, хоть на миг, в прошлое хочется все сильнее.

Только в сказке, да еще, пожалуй, в кино время можно повернуть вспять. Костя, конечно, не знает многих литературных приемов.

Может, поэтому и нескладно у него получается?!

Он не знает и о том, что в кинороманах используется флешбэк — обратный кадр. Художественный прием, с помощью которого сюжет на время прервется, и зритель увидит прошлое героев.

 

Флешбэк. Май 1945 года

 

Пламя костра Кости Яркова у восточного портала тоннеля трансформируется в пламя камина. Иосиф Виссарионович сидит на скамеечке, в темной комнате, на ближней даче. Сталин вообще любил сидеть у огня. Во время ссылки в Туруханский край, на Курейку, изнывая от безделья, он не уставал бегать на рыбалку и на охоту. Разводил костерки, часами мог смотреть на огонь. Есть легенда о том, что однажды к нему в гости приехали шаманы Севера. Добирались из самых отдаленных уголков тундры. Даже с побережья океана мчались на оленях. Хотели просить совета у мудрого грузина. Хотя и совсем не старого еще.

Сталин велел тунгусам развести костер с высоким пламенем.

И только тогда он пришел к туземцам.

Они считали его белым шаманом… Неизвестно — правда или нет?

Иосиф Виссарионович держит на коленях тяжелую книгу. Ту самую, один экземпляр которой лежит на столе заимки Кости Яркова, истопника Дуссе-Алиньского тоннеля. Сегодня, перед заседанием Сов-наркома, командир Бамлага генерал Френкель передал Сталину труд проектировщиков. Экземпляр № 1. Иосиф Виссарионович доволен. Оказывается, пока шла ожесточенная война, люди на Дальнем Востоке продолжали работать. Совершенно советские люди! Рубили просеки, составляли карты, рисовали схемы и чертежи новой дороги. Проектировали будущее.

Правда, в 1942 году пришлось снять уже проложенные рельсы на участках Бам — Тындинская и Ургал — Известковая.

Соединительные с Транссибом ветки.

Рельсы пошли на Сталинградскую рокаду. Там они были тогда нужнее.

И вот поди ж ты! Работали! Герои! Мечтали о будущем страны, только что с победой вышедшей из великой войны. Надо бы спросить завтра Косыгу, он все помнит — на то он и Предсовнаркома РСФСР. Отдельное постановление Политбюро по-прежнему действует?!

Сталин настоял, и специальным решением было запрещено привлекать в Бамлаг, для работы на прокладке магистрали, уголовников, а также осужденных за повстанчество, бандитизм и измену Родине.

Работает ли то постановление?

Или такие ловкачи, как Френкель, понагнали на стройку контингент?

Может, Сталин действительно не знал, что понагнали? Еще как понагнали!

Приказ НКВД № 00786 (два нолика впереди означают «совершенно секретно») от 19 декабря 1937 года. Весь текст приказа, за подписью заместителя Народного комиссара внутренних дел т. Рыжова, приводить не стоит. Он слишком обширен.

Вот лишь пункт первый: «Отдел мест заключения УНКВД по Иркутской обл. по наряду № 894 отправил в Бамлаг 422 человека, в числе которых оказалось 88 осужденных тройкой УНКВД в порядке приказа НКВД № 00447 (враги народа и контрреволюционеры), подлежащих отправке по особому наряду, 73 малолетних нетрудоспособных, 2 шпиона, 1 диверсант, 10 бандитов, 133 истощенных и слабосильных, 4 больных. Все эти заключенные не подлежали отправке в Бамлаг. Представитель Бамлаг’а (написание и пунктуация приказа сохранены) для участия в отборе заключенных допущен не был».

Есть еще более красноречивые цифры. Они приведены также в «совершенно секретной» Справке «О численности содержащихся в лагерях заключенных, осужденных за особо-опасные к-р преступления». Только по Бамлагу (остальные в расчет не берутся) в 1937-м году: шпионов — 12, террористов — 973, диверсантов — 170, изменников Родины — 12, троцкистов, зиновьевцев и правых — 48. На следующий год, на 1 января, в том же порядке, шпионов — уже 81, террористов — 1033, диверсантов — 279, изменников — 13, троцкистов, зиновьевцев и правых — 190. В пять раз увеличение по троцкистам и зиновьевцам! Наконец, на 1 апреля 1938-го — абсолютные цифры: шпионов — 224, террористов — 1867, диверсантов — 497 (чутка не добрали!), изменников Родины — 29, троцкистов и правых — 292.

Троцкисты и правые, понятно, не урки. Но шпионы, террористы, диверсанты, изменники Родины, японские военнопленные, немцы, латыши да и масса народу по уголовным статьям — все они работали на стройке-500. От Комсомольска до Советской Гавани. На Дуссе-Алине тоже работали.

Сталин не знает цифр, приведенных выше.

Они для него слишком мелки.

Сталин мыслит масштабами тысяч и миллионов.

Он прикидывает.

И по ресурсам надо завтра же посмотреть. Подбросить Френкелю еще с десяток эшелонов. А может быть, и два десятка… Нет, лучше сотню!

Большое дело социалистических строек возобновляем сразу после окончания войны. Да и фронтовики возвращаются с войны, подтянутся.

Так думает Сталин, рассматривая фолиант энкавэдэшной книги.

Про историю БАМа он знает все. Ну, или почти все. Первыми заговорили о строительстве железной дороги через Сибирь сосланные царем декабристы. Иосифу Виссарионовичу показывали их письма. Потом, спустя несколько десятилетий, князь Кочубей, председатель Русского технического общества, доложил Бунге о предложении заняться необычной дорогой на государственном уровне. Шел 1888 год. Председатель Комитета министров русского правительства Бунге вышел с ходатайством на царя. Царь Александр (Третий) грандиозную идею новой дороги одобрил.

Вот когда впервые началось теоретическое и практическое изучение районов, по которым должна была пройти новая магистраль.

Прошли десятилетия. Революция, Гражданская война…

Развернулись стройки социализма.

Далькрайком партии (Хабаровск) в 1930 году направил в Политбюро обстоятельный доклад «План освоения района БАМ». В документе будущая железная дорога впервые была названа Байкало-Амурской магистралью. А партийцы-сибиряки, примерно в то же время, предложили тянуть железку от Тайшета до самого Николаевска, городка, основанного адмиралом Невельским, в самом устье Амура. Он, городок, был упомянут в предисловии к роману. Тот самый, который сжег анархист Яшка Тряпицын, чтобы он не достался японским захватчикам.

Первым начальником Управления строительства БАМа назначили Сергея Мрачковского. Сергей окончил церковно-приходскую школу и земское училище. Вроде бы учился в техникуме. Большевик. Многого добился. Командовал 5-й армией, Приуральским военным округом. В 1927 году остро критиковал курс Сталина. Пришлось посадить… Потом освободили и восстановили в партии. Да ведь сам Иосиф Виссарионович и приказал освободить Мрачковского. Нужны были кадры. Они решали всё.

Но стройка не пошла с самого начала. Не задалась и не заладилась… Слишком много навалили на Мрачковского. Он был неутомим. Побежал в ЦК комсомола, в Наркомат путей сообщения. Требовал людей и техники. Но план по строительству проваливался с треском. Нереальность поставленной задачи стала очевидной и для членов Политбюро.

И тогда Иосиф Виссарионович улыбнулся в свои усы.

Нет таких задач, которые не решали бы коммунисты!

Какие уж тут добровольцы.

23 октября 1932 года Политбюро специальным постановлением передало реконструкцию Транс-сиба и строительство Байкало-Амурской магистрали Объединенному государственному политическому управлению. Сокращенно — ОГПУ. То есть чекистам.

А Мрачковского Серегу, сына политического ссыльного из села Тундра, пришлось расстрелять. Правда, не за провал стройки. Не до конца он разоружился перед партией. Состоял в подпольной организации троцкиста Смирнова, Ивана Никитича. Бывшего наркома почты и телеграфа, одного из лидеров левой оппозиции.

Сколько бессонных ночей они доставили товарищу Сталину!

 

Сталин смотрит выходные данные книги.

Сдана в производство 3 апреля 1945 года. Подписана к печати 5 июня. Два месяца всего работали! Наверное, дни и ночи напролет. Чуть-чуть ко Дню Победы не поспели. Но все равно — хороший подарок стране. Сколько там? Пятьдесят три с половиной издательских листа. Отпечатано во Владивостоке, в типолитографии газеты «Боевая вахта», на улице Посьетской, 22.

Стоп… Может, ошибка? Правильно — на улице Советской?

Не должны были подпортить такой труд.

Русские всегда сами себе портят.

Надо бы у Френкеля проверить.

Завтра же попрошу отправить телеграмму во Владивосток.

Да не попрошу — велю!

Клянусь собакой! Ведь отлично сработали!

По страницам книги играют отсветы языков пламени камина. Иосиф Виссарионович бережно перелистывает тонкие листочки кальки, которыми переложены страницы с уникальными фотографиями и чертежами.

«Клянусь собакой!» — старое, еще с молодости, выражение вождя. Сталин употреблял его как в письмах, так и в устной речи. Выражение восходит к знаменитой сократовской клятве на суде. Сократ клянется говорить правду. Если же судьи уличат его во лжи, то пусть они признают его врагом, изменником родины. А тело отдадут на съедение собакам.

Так что выражения «враг народа» и «изменник родины» восходят к Сократу, которого Сталин знал не хуже Платона.

Интересно: у кого-нибудь из сидельцев возникала мысль о том, что изменники родины не они, а сам товарищ Сталин?

Вместе с верными ему членами Политбюро.

 

В каминную входит Николай Сидорович Власик, начальник личной охраны Сталина. В 1945 году он уже генерал-лейтенант госбезопасности.

Власик деликатно спрашивает Сталина:

— Нести, Иосиф Виссарионович?

Сталин по-доброму улыбается в усы. Настроение хорошее.

Он откладывает книгу и машет рукой:

— Неси!

Власик приносит тазик с замаринованным мясом, шампуры.

Сталин снимает китель и брюки. Остается в белой рубахе и в таких же кальсонах. Снова надевает мягкие хромовые сапожки. Хромовячие прохаря называют такие сапоги на зоне. Но Сталин, конечно, такого жаргона не знает. Хотя он и сам мог легко запустить в беседе со старыми друзьями острое словцо. Сталин закатывает рукава нательной рубахи. Удивительно! Рубаха и кальсоны обыкновенные. Бязевые, солдатские. А ведь Иосиф Виссарионович уже почти что генералиссимус.

Через месяц ему присвоят высшее воинское звание.

Сталин с удовольствием нанизывает куски мяса на шампур.

Он любит сам жарить шашлыки на дышащих жаром углях камина.

А какой грузин не любит жарить шашлыки?!

Мы видим, как по рукам Сталина течет красно-розовый сок маринада. Никакой символики и никаких параллелей с кровавым режимом.

Просто Сталин жарит шашлык!

Угли становятся малиновыми.

Сталин хороший костровой.

Идут и идут составы на восток.

Мы видим лица сквозь зарешеченные окна. Они, окна, больше похожи на бойницы. Колонны зэков бредут по снегу. Опять лают псы. Картавит, по-ленински, снежок под ногами. И опять звонко кричит на морозе краснощекий Летёха. Ему нравится его служба.

А Сталин ведь не только костровой, он еще и настоящий кочегар социализма! Иосиф Виссарионович тоже истопник. Как и Костя Ярков. Только печки и дрова у них разные. Вздымаются стройки социализма — Беломорканал, Днепрогэс, БАМ. Укладываются рельсы.

На сцене хор кубанских казаков и казачек. Пляска.

Жить становится лучше. Жить становится веселее.

Сталин подбрасывает в огонь новые полешки.

Камин, как и Костин костер, разгорается.

 

* * *

Колонна женщин бредет по снегу. Этап охраняют солдаты с овчарками на поводу. Выходят на лед таежной реки. На пути возникает преграда. От морозов, прямо на излуке, образовалась наледь. Вода вперемешку с ледяной крошкой. Конвоиры замешкались и заметались.

Как провести этап по наледи?! А если промоины во льду?

В колонне зэчек ропот: «Надо бы на привал встать, гражданин начальник конвоя! Костры разведем на берегу! Закоченели в дороге».

Начальник конвоя, уже знакомый нам краснощекий Летёха, командует: «Этап — на колени! Руки за голову!»

Он боится, что зэчки разбегутся. За это его самого расстреляют. Летёха дает очередь из автомата поверх голов. Женщины падают на колени, прямо в ледяное крошево. Конвойный посылает солдат разведать дорогу.

Один на один, с автоматом в руках, он стоит перед коленопреклоненным этапом. Летёхе кажется, что он бог. И женщины сейчас ему молятся. А может, он видит себя Понтием Пилатом, судьей сына Божь-его?! Если, конечно, он знает, кто такой Пилат. У ног лейтенанта сидит настороженная овчарка. Одной рукой Летёха треплет ее по ощетинившемуся загривку. И не спускает глаз с этапа. Понтий Пилат, прокуратор Иудеи, тоже любил гладить свою собаку, по прозвищу Банга, по голове. Успокаивало.

Резкий порыв ветра. Снег сечет лица.

Такое здесь по весне бывает.

Внезапно, из глубокого ущелья, налетает снежный заряд.

Словно сам черт плюется в лицо людям.

Женщины молятся.

А промоина расширяется. В горной реке, тем более на излучине, быстрое течение. Да и лед уже подтаял. Лейтенант видит, как боком, без крика, согбенная женская фигурка уходит под лед. Одна, вторая, третья…

Бог услышал их молитву.

 

* * *

Вереница заключенных катит тачки с грунтом. Они отсыпают тело магистрали. Так здесь, на стройке-500, называются земляные работы по прокладке будущей железной дороги. Технология примитивная. Но уже проверенная годами. Прямо по болоту и марям проложены мосточки, в две доски. У сопок рабочие-зэки нагружают тачки, а тачковозы, по узким деревянным трапам, везут щебень на трассу. Тянут с трудом. Дорога проложена между низенькими карликовыми лиственницами прямо к тоннелю. Он виднеется вдалеке. Да что такое тоннель, если говорить по-простому, без инженерных чертежей?! Это дырка, пробитая зэками в угрюмой скале. Один тачковоз, сразу видно, что ослабевший, но еще не доходяга, запнулся на самом краю отсыпки, упал лицом в щебенку. А потом и покатился под насыпь. Другой зэк бросился ему помогать. Длинная вереница тачковозов встала. Сбился ритм доставки грунта в тело магистрали. Тачковозов много. Их сто или двести! А может, даже триста. Целая фаланга. Так генерал Френкель назвал одно из трудовых подразделений вверенной ему стройки. Название восходило к древнеримскому боевому строю.

Лейтенант выхватывает из кобуры пистолет и стреляет в воздух:

— Не нарушать строй! Продолжать отсыпку! Пристрелю!

Зэки вновь берутся за ручки тачек. Скрипят колеса, сыплется щебень. С сухим шуршанием мелкие и раздробленные камешки покрывают тело человека, бьющегося на откосе. Пока еще торчат плечи и голова, но вот взметнулась лишь одна рука. Грунт шевелится.

Лейтенант подскакивает на край обрыва, несколько раз стреляет в кучу щебня. Фонтанчиками взлетают каменные брызги. Уже никто не шевелится.

Длинноволосый и мосластый зэк в потрепанной шапочке-скуфейке, по виду — бывший священник, крестится:

— Спасибо, гражданин начальник! Упокоил душу раба твоего…

— Какого еще моего?! — зло хрипит Летёха.

Зэк уточняет:

— Все мы рабы Божьи.

— Ты мне тут агитацию поповскую не разводи!

Патлатый послушно подхватывает тачку.

Зэки и охранники зовут его Апостолом.

А вообще-то он — отец Климент.

Ночами исповедует и причащает зэков.

 

* * *

Капитан-следователь проводит допрос заключенной. Чтобы она, распутная, призналась в содеянном. Арестантка никак не хочет подписать показания о своем сожительстве с иностранцем. То есть о сотрудничестве с буржуазией. Говоря юридическим языком, 58-я статья Уголовного кодекса, 4-й пункт: «Оказание помощи международной буржуазии». Вместе с мужем-дипломатом работала секретарем-машинисткой в советском посольстве.

Контактировала с иностранцами и белоэмигрантским отребьем.

Муж уже сгинул где-то на этапах.

Настал и ее черед. Не признается вторую неделю.

Следователь-энкавед решает применить пытку детьми.

Была и такая в арсенале его ведомства.

На руках у заключенной ребенок-малютка.

Рядом стоит старший сын подследственной, ему лет десять. Двое подручных держат мальчишку за руки. Капитан ломает пацану пальцы. Перебивает кости тяжелой мраморной подставкой из письменного прибора. Два пальца уже сломаны. Мальчишка кричит так, что, кажется, у матери лопнут в ушах перепонки. Капитан говорит заключенной:

— Если сломаешь мизинец ему… — тычет пальцем в малютку, — я обещаю отпустить твоего старшего! А потом начнешь давать показания.

Мать ломает пальчик младенцу и падает в обморок. Ее отливают водой.

 

* * *

Взбунтовались сразу несколько лагерных пунк-тов. В том числе и женбараки. Женские бараки. Струсившая охрана разбежалась. Урки, блатные, мастевые, суки, политические — все объединились и встали плечом к плечу. Создали Комиссию для самоуправления и переговоров с начальством. В Комиссию вошли авторитетный вор, в законе, и политическая — учительница, приговоренная к пятнадцати годам лишения свободы. За сорок дней восстания — ни одного преступления. Справедливое распределение продуктов. В Комиссии даже работал отдел агитации и пропаганды. Заключенные-чеченцы придумали и запустили воздушные змеи. Над лагерем взметнулись призывы: «Мы требуем приезда члена Президиума ЦК!», «Спасите женщин и стариков от избиения!», «Долой убийц-бериевцев!», «Жены офицеров! Вам не стыдно быть женами убийц?!»

В проломы изгороди идут танки Т-34. Те самые, что брали Берлин. Зэки бросаются под гусеницы, внутренности людей наматываются на траки. Танки, подминая крылечки бараков, пробиваются в помещения, крушат нары, печки-буржуйки и столы. Люди жмутся вдоль стен…

Броня крепка, и танки наши быстры!

Женщины своими телами прикрывают мужчин, но их бьет штыками идущая следом за танками пехота. Танки стреляют по людям и зданиям из пушек. Догорают баррикады, траншеи и бараки. Вокруг валяются сотни раздавленных, обожженных, добитых штыками зэков. Ходит опер — лейтенант, вкладывает в руки убитых ножи. Суетливый фотограф делает снимки уничтоженных «вооруженных бандитов».

 

* * *

Первый год после войны, ранняя весна. В женском лагерном пункте, западный портал Дуссе-Алиньского тоннеля, — кипиш. Анька Пересветова, чертежница из четвертого отряда, отказалась идти в уютный домик наряда к приехавшему из города Свободного майору Савёнкову. Гражданин начальник приехал по интендантской части. Привез новые одеяла и телогрейки. Ну как — новые? Некоторые со ржавыми пятнами, чешуйками прикипевшей крови, с заплатками на локтях. А одеяла — с замахрившимися, часто с обгоревшими, краями. Но все подспорье в убогом хозяйстве обносившегося до нитки женского лагпункта. В тайгу на просеку, на проходку в штольню ходят тетки, похожие на несуразные чучела. Заматываются в одеяла, как в коконы, прожженные у костров ватные штаны висят на заднице, на ногах в лучшем случае разбитые ботинки на два-три размера больше, подшитые стальной проволокой. В худшем — просто лапти. Или суррогатки из автопокрышек.

Начальница лагпункта, старший лейтенант НКВД, обновкам несказанно рада. И готова сама услужить товарищу майору. У нее в лагпункте чистота и порядок. Дома оштукатуренные стоят, баня есть своя, пекарня. Недавно в хозяйстве лошади появились — гужевые. А вот с одежонкой для строительниц совсем плохо. Старший лейтенант достижениями хвалится, все показывает приезжему майору.

Но интендант только гукает и на нее не смотрит.

На начальнице лагпункта гимнастерка в обтреск. Груди как две дыни.

Интенданту ведут Аньку Пересветову. Присмотрел на утреннем наряде, в строю. Анька Пересветова хороша собой. Ни голод, ни холод не берут дальневосточную красавицу. Даже губы чем-то подмазывает. Соком давленой клюквы, что ли? Говорят, что у Ани любовь с кумом — оперуполномоченным лагпункта Вадимом. То-то она зачастила к нему в служебный барак. Кум-то и подкармливает. Анька объясняет товаркам, что чертит там какие-то чертежи. Знаем мы эти чертежи.

Раздвигай пошире ноги, циркулем. И черти себе в удовольствие!

Начальница напутствует Пересветову:

— Дашь ему… Не ломайся, Нюра! В следующий раз обещал привезти нательное белье, новехонькое. Я бы и сама дала, да он меня не хочет. Тебя углядел, филин лупоглазый.

Интендант действительно похож на филина.

Что и соответствует его фамилии Савёнков. То есть не совсем еще филин, а пока совенок. Круглые, немигающие глаза, с желтым отливом.

Говорит, как ухает.

Анька передергивает плечиками. Еще чего! Она знатная чесирка — член семьи изменника родины из Хабаровска. Папанька в местном крайисполкоме лесным отделом ведал. Куда-то не туда отправил с рейда морской сплотки Де-Кастринского леспромхоза (это на побережье) десятка два плотов. И с трибуны пленума крайкома партии призвал к расширению торговли древесиной «с сопредельными государствами». Так и сказал — с сопредельными… А сопредельные, они кто? Кому собрался впаривать дальневосточный лес папа Пересветовой?! Правильно! Тем, кто решил перейти границу у реки! Как пелось в песне — «В эту ночь решили самураи перейти границу у реки». Правда, позже политическая конъюнктура позволила строчку заменить: «В эту ночь решила вражья стая…»

Но было уже поздно. Пересветов получил свою десятку. Аня успела закончить два курса железки — Института инженеров железнодорожного транспорта. Да и тут яблоко от яблони недалеко упало. Труды Иосифа Виссарионовича в курсовой работе Аня процитировать забыла!

А к ней уже присматривались.

Глядишь, закончит институт и начнет отправлять поезда не туда, куда надо.

Вражья стая по-прежнему стояла у реки.

Анна осуждена по всей строгости закона.

Попала на тоннель. Уже помогает проектировщикам готовить рабочие чертежи. А тут какой-то интендант, попросту говоря, тряпочник. Да и Вадик, который служит кумом, ее любит. У них любовь настоящая. Анне ничего не надо. Лишь бы вечером постирать гимнастерку, наварить ему картохи, намять с кусочком маргарина… Лишь бы глядеть на него, промокать чистой тряпочкой пот на лбу и убирать с лысинки слипшиеся волосики.

А Вадик и рад. Сам свалехался.

Влюбился в зэчку-красавицу.

Аня не знает, что гражданин майор Савёнков — тертый калач. По лагерным меркам, чтобы стать интендантом, каптерщиком или снабженцем, большой путь пройти надо по служебной лестнице. И многое что успеть сделать. В интенданты так просто не попадают.

Савёнков пожевал губами, когда ему доложили, что Анька… не хочет! Она, видите ли, не согласная на такой адюльтер.

У нее здесь, на тоннеле, есть, оказывается, авторитетный кавалер.

Тогда еще не было слова спонсор.

— Зэк? — уточняет майор, — из полноты? Или обыкновенный вольняшка?!

— Никак нет, товарищ майор! — с готовностью отвечает прикомандированный местный порученец — Летёха с румянцем на щеках, — кум на зоне.

— Он разве не знает, что нам строго запрещено строить с осужденными личные отношения?!

— Она ему стучит, а он ее пялит.

— Ну так бы и сказал. А то — любовь, любовь… Попробуй на распалку!

— Может, сначала на комарей?

— Нет! На распалку сразу! Быстрее проймет.

— Есть, на распалку!

Аньку сажают на кучу муравейника. Привязывают спиной к дереву. Заставляют широко раздвинуть ноги и к щиколоткам приматывают жердочку-распорку. Она-то и называется распалкой. Но и это еще не все. Срезают дудку — круглый и полый стебель. Если нет стебля, используют скрученную трубочкой бересту. Мостик для муравьев. Если быть совершенно точным — тоннель в Анино естество.

В женское чрево.

Через час-другой является Летёха:

— О-о-о! Как у нас тут все набрякло… Защекотали глумливые?! Такая маленькая тварь, а сколько горя приносит! Ну что — согласна?!

Аня говорить уже не может. Сипит.

По движению губ можно понять: «Согласна».

Лейтенант развязывает ей руки, снимает распалку и помогает девушке подняться:

— Я бы и сам не прочь прочистить твой тоннельчик. Но, ты же знаешь, у нас — субординация!

— Вадим, В-вадим… Он меня л-любит. — Губы у Ани трясутся.

— А что Вадим?! — Летёха сдвигает фуражку на лоб и озабоченно чешет затылок. — Мне так кажется, что Вадим все поймет правильно и войдет в наше, с товарищем майором, положение! Ну а коль любит, то и приголубит! Опосля…

Летёха так шутит.

Он ведет ее по тропке к тоннелю, где на склоне столпились бараки, бетонный завод, гаражи и домики. Промышленная и жилая зоны. Между ними ряды колючей проволоки, вышки и, как свечи, часовые.

Пахнет весной и багульником.

Пахнет любовью.

 

О бунте зэков в мае 1954 года в Кенгирском лагерном отделении вспоминал не только Солженицын. А сколько их было в ГУЛАГе? И на БАМе тоже.

Вора в законе, вошедшего в Комиссию само-управления, звали Виктор Рябов. Учительница — Супрун Лидия Кондратьевна. Оба погибли в схватке с солдатами полка особого назначения МВД, переброшенного из-под Куйбышева. Танки Т-34 оттуда же. Фамилия опера-провокатора — Беляев. В то утро он своей рукой застрелил десятка два повстанцев.

Некоторых добивал штыком.

О зверстве следователя, ломавшего пальцы детям при матери, написал профессор психиатрии Иван Солоневич. Он сбежал из Медвежьегорска (Карелия) в Финляндию. Статья называлась «Большевизм в свете психиатрии». Она была опубликована в Париже, в 1949 году, в девятом номере журнала «Возрождение».

Солоневич был врачом-психиатром — освидетельствовал надзирателей.

Сбежал, чтобы от откровений палачей самому не сойти с ума.

Как несчастная мать тех двоих, изуродованных, детей.

Не верьте тем историкам, которые утверждали, что Сталин не любил свою мать. И даже презирал ее. Он якобы всю жизнь подозревал ее в распутстве. Мать Иосифа, красивая грузинка Кеке, стирала одежду и прибиралась в домах богатых евреев городка Гори, где прошло детство вождя. Они ее нанимали прачкой. По некоторым версиям, за измену и торговлю собственным телом Кеке избивал ее муж, сапожник-пьяница Виссарион Иванович. По этой же причине, дескать, он бил и самого Иосифа, сына путешественника Пржевальского. Ходила и такая версия.

Все подобные предположения и домыслы в угоду антисталинистам. Установлено точно: в день зачатия Сталина Пржевальский находился далеко — на границе с Китаем. Это во-первых. Во-вторых, путешественник Пржевальский женщинами не интересовался. Так уж у него получилось.

Иосиф нежно и трепетно любил свою мать.

Он писал ей письма. Правда, короткие.

У Иосифа Виссарионовича всегда было много дел.

Знал ли Сталин, заботливый сын, о том, как истязали матерей и отцов в лагерях и тюрьмах, в социалистических застенках? Его братьев и сестер.

Как он назвал в знаменитой речи граждан своей страны.

И знал ли он вообще о тех пытках, которые применяли в ГУЛАГе?

Вот один из главных вопросов во вновь разгорающихся спорах о сталинизме. Не тешьте себя иллюзиями. Он не только знал о них.

Сталин сам, не единожды, санкционировал физическую расправу.

На двадцатом съезде партии, где был развенчан культ личности Сталина, на вопрос, есть ли документы, подтверждающие официальное разрешение пыток, Хрущев ответил отрицательно. Накануне съезда Каганович утверждал, что есть постановление, где все расписались за то, чтобы пытать арестованных. Все — это члены Политбюро.

Хрущев ответил, что такой документ успели уничтожить. Но во многих обкомах и крайкомах партии, у начальников областных и краевых УНКВД сохранилась телеграмма за подписью Сталина от 10 января 1939 года. Наверное, Никита Сергеевич забыл про телеграмму на места:

«ЦК ВКП(б) разъясняет, что применение физического воздействия в практику НКВД допущено с 1937 года с разрешения ЦК. Известно, что все буржуазные разведки применяют физическое воздействие в отношении представителей пролетариата и притом применяют его в самых безобразных формах. Спрашивается: почему социалистическая разведка должна быть более гуманна в отношении заядлых агентов буржуазии, заклятых врагов рабочего класса и колхозников. ЦК ВКП(б) считает, что метод физического воздействия должен обязательно применяться и впредь, в виде исключения, в отношении явных и не разоружающихся врагов народа как совершенно правильный и целесообразный метод».

Ремарка «в виде исключения» была забыта на местах сразу же.

Возвращаемся к Дуссе-Алиньскому тоннелю.

Ведь мы еще почти ничего не знаем о нем.

Дуссе-Алинь — одна из самых главных и самых страшных тайн Байкало-Амурской железнодорожной магистрали.

 

Флешбэк. Май 1945 года.

Дуссе-Алиньский тоннель.

 

Летёха и Анька неожиданно слышат стук колес.

Идет поезд!

Но такого ведь быть не может?

Откуда поезд?

Как завороженные Летёха и Аня Пересветова смотрят на приближающийся состав. Так бывает в кино. Герои не только видят свое прошлое. Операторы, как уже замечено выше, волшебники-бестии с чудо-камерами в руках, показывают зрителям картины будущего. Да и поклонники неореализма не сильно отстают от них. То они предлагают послушать песни, которых герои еще не знают, а вот теперь услышат, удивятся и обрадуются.

А то запустят поезд из весны 1977 года в май 45 го.

Они переносят своих героев, как песню, через годы, через расстояния!

Креативная визуализация — вот как называется умение видеть будущие события. Герои должны как бы предчувствовать грядущее время.

И сейчас они его предчувствуют. Потому что слишком страшна и нелепа жизнь, где твое естество терзают муравьи-палачи. Да и люди такие же.

Сучковатая распалка. И бесноватый майор по фамилии Савёнков.

Страшна и нелепа та жизнь, которая существует возле тоннеля.

Но человек-то должен родиться для радости!

Он должен верить в то, что будущее будет другим.

И оно будет прекрасным! Обязательно будет…

Все еще аукнется и все еще срифмуется.

И можжевеловый куст, и Летёха на разводе.

И чуть живое подобье улыбки твоей.

Чуть живое.

К жертвам придет прозрение, к палачам — расплата.

Все равно придет.

Как бы люди, похожие на Сталина, ни прятали от нас свои страшные архивы.

В 1988 году, 8 июня, тогдашний председатель КГБ Чебриков направил в ЦК КПСС телеграмму, которая называлась «Об использовании архивов органов Госбезопасности». Виктор Михайлович писал:

«Ограничение доступа к секретным архивам диктуется необходимостью противостоять соответствующим устремлениям спецслужб противника, зарубежных центров, а также антисоветских элементов внутри страны… Открытое опубликование сведений по материалам архивных дел на реабилитированных, цитирование отдельных документов из них может создавать негативное представление о личности самих реабилитированных лишь только потому, что они в период следствия и в суде оговорили себя и других лиц, разделивших их участь. Те или иные факты, став широко известными, могут вызвать новые обращения граждан, в том числе с требованием привлечь к уголовной ответственности должностных лиц, причастных к расследованию и рассмотрению в суде какого-либо дела… многие из которых живы и не могут быть признаны виновными».

22 сентября 1988 года Политбюро наложило резолюцию: «Принято решение согласиться». Прошло тридцать лет. Никакого Политбюро нет и в помине! Решение никто не отменил.

Хоть одного признали виновным в пытках и издевательствах?

«Не могут быть признаны виновными». Чебриков.

Политбюро согласилось.

Ну а Ягода, Абакумов, Ежов, Берия, Меркулов до сих пор не реабилитированы.

 

Теперь наши герои уходят не в прошлое, а приближают будущее.

Анька Пересветова, жертва, и Василий — ее палач, они оба видят фантастическую картину.

В клубах пара и дыма летит паровоз.

Кажется, он просто изрыгает пламя!

Анна и Летёха смотрят на паровоз.

На открытой площадке состава стоит фронтовик-гвардеец Костя Ярков. Он возвращается в родные края после войны. И после того как год отвоевал в Прибалтике. Ловил там «лесных братьев». Он их там просто отстреливал. Ведь Костя не только чалдон и аккордеонист, он еще и отличный снайпер.

Поезд на временном перроне у вокзала встречает толпа ликующих граждан. Зэков пока не видно. Сквозь нежную зелень Дуссе-Алиньских сопок просвечивают розовые поляны. Здесь на склонах есть такие, розово-фиолетовые, почти плоские, камни-плиты. А еще цветет багульник.

Пахнет сладко и душно.

Так что у Кости, стоящего на открытой площадке, кругом идет голова.

Я почуял сквозь сон легкий запах смолы…

Ах, как давно он не был на родине!

Шахтерскую бронь у Кости сняли и призвали инструктором-стрелком в сорок третьем. Рельсы с БАМа тогда уже перебросили под Сталинград. Чегдомынские залежи угля были открыты, но комбинат только-только начинался. Костя тогда работал на строительстве шахт.

И охотился в ургальской тайге. Ловил в кулёмки колонков и соболей. Добывал струю кабарги. Это у него от отца — знатного таежника. Ярковы белку из мелкашки били только в глаз. Попутно учил пацанов стрелять в досаафовском клубе. Кружки по стрельбе тогда открыли во всех школах. И поставили вышки для прыжков с парашютом. Учительская жилка в Косте тоже билась. А это уже от матери, Глафиры Ивановны — в девичестве Поликарповой. Она всю жизнь преподавала музыку и пение в деревенских семилетках. Тогда в школах еще пели. Глафира Ивановна сама играла на аккордеоне. И сына научила. Перед уходом на фронт Костя уже вовсю играл в поселковом клубе.

Война — войной, а субботние танцы по распи-санию.

Как-то вечером возвращались домой. Никитка Кочетков, шустрый семиклассник — чернявый, тоже то ли из кержаков, то ли из чалдонов, спросил: «Константин Егорович! Вы так метко стреляете… А почему вы не на фронте?»

Костя как споткнулся. А правда — почему?

У кержаков (староверов) всех старших зовут на «вы».

На следующий день Костя явился в Ургальский военкомат. Мать плакала, конечно, а отец строго сказал: «Чалдон в бою не пропадет! А только первым в схватке будет!» После победы Костя еще целый год гонялся за злобными бандюками в Прибалтике. Смертники… Косте сказали: «Надо!» Так он попал в Смерш.

На Косте парадная гимнастерка, ч/ш — чистошерстяная, новенькая портупея и офицерский ремень. Сапоги хромовые, гармошкой. Почти не скрипят при ходьбе. На груди гвардейский значок, солдатская медаль «За отвагу» и орден Боевого Красного Знамени.

Поезд, длинный смешной чудак, ползет по излуке таежного распадка. И к запаху багульника примешивается то ли запах тяжелой хвои, то ли тонкий аромат можжевельника.

Я услышал вдали металлический хруст.

Вот же он, хруст!

Неужели не слышите?!

Он под колесами поезда.

Состав как раз притормозил на повороте.

Костя достает из чемодана-футляра трофейный немецкий аккордеон. Перламутровый, с четырьмя регистрами. И начинает играть незнакомую ему мелодию. А внизу, в распадке, мы видим скальные расщелины вдоль берегов бурлящей речки Чёрт. Оператор фиксирует объектив и притормаживает его движение по кругу. И мы видим, как с длинной, похожей на язык, наледи — она нависла вдоль скального прижима, капают крупные капли.

Поезд вновь вырывается на простор магистрали и уже виден тоннель с барельефом Сталина — Ленина. Дату строительства тоннеля пока еще не срубили с портала. Поезд, между прочим, знатный. Кабина машиниста украшена красными флагами, зеленой гирляндой, сплетенной из пихты. Здешняя пихта пушистей даже голубых кремлевских елей. А в центре, на самом рыльце локомотива, висит его портрет, Иосифа Виссарионовича Сталина. Совсем не гуталинщика, как иронизируют несознательные зэки, а нашего отца. Отца народов огромной страны. Костя в этом уверен. На красном кумаче портала тоннеля, тоже убранного в зеленый лапник, лозунг: «Ура победителям социалистического соревнования, досрочно завершившим проходку тоннеля! Слава путеармейцам скального фронта!»

Дуссе-Алинь встречает свой первый поезд.

Потому и праздник.

Здесь мы, вполне осознанно, отходим от буквалистики дат.

То есть, как тот Летёха на морозе, даем петуха.

Но — не сильно. Слегонца, как говорят на зоне.

Да и сами историки путаются. По одним сведениям, строительство тоннеля началось в 1939 году. По другим — к проходке приступили 1 мая 1940 года. Наверное, год строили бараки и поселки тоннельщиков, оплетали лагпункты колючей проволокой и возводили вышки для охраны. За год работы, непосредственно на штольнях, женщины, со стороны западного портала, прошли 311 погонных метров. Мужики, с восточного крыла, только 200. Забегая вперед, хотелось бы заметить, что женщины на проходке тоннеля все время работали лучше мужчин. Цифры подтверждают. То ли порода с восточной стороны была тверже, то ли зэки оказались слабее зэчек… Народным комиссариатом внутренних дел ставилась задача: 1 мая 1942 года произвести сбойку тоннеля. К декабрю того же года открыть рабочее движение. В марте 43-го сдать тоннель в постоянную эксплуатацию.

Но в мае 1942 года приказом ГКО СССР строительство Дуссе-Алиньского тоннеля законсервировали. На стройке оставили 150 зэков и 35 охранников. Всех остальных перебросили на строительство Сталинградской рокады. Начальника отряда тоннельщиков Максимилиана Рацбаума, классного специалиста, тоже откомандировали под Сталинград. В декабре 45-го Совмин СССР принял решение о продолжении строительства БАМа. Не зря Сталин сидел с проектом БАМа, замечательной книжкой из Владивостока, у камина на своей ближней даче. На Дуссе-Алинь вернулись строители. И сам Рацбаум вернулся. Весной 46-го года Костя Ярков едет в родные края.

Вроде бы почти все совпадает.

Извините, правда, за обилие дат и цифр.

Они, часто, нам так же необходимы, как и песня про можжевеловый куст.

Максимилиан Рацбаум вспоминает:

«За 23 месяца чистой работы мы прошли более 1800 метров и сбойку штолен дали на два месяца раньше срока, назначенного народным комиссаром. (Расхож-дение по оси, между прочим, было всего 20 сантиметров. А ведь рубили на глазок, то есть по рабочим чертежам.) Три дня и три ночи оба лагерных пункта отдыхали».

То есть ночь любви уже состоялась?

Стоп!

Здесь мы должны остановить бег нашего пера.

А точнее — стук клавиатуры.

Вот и вагоны больше не стучат на стыках новеньких рельсов.

Между прочим, рельсах американского проката.

Читатель вправе узнать подробности ночи любви.

Никакие кинороманы, даже самые бездарные, не поддаются скучным погрешностям статистики.

В том числе — и материалами собственных жизней.

Во времени и в пространстве.

Именно поэтому автору придется совсем уже скоро уйти в побег вместе с бандеровцем Мыколой Гринько, капитаном-сапером Захаром Притуловым и отцом Климентом, Апостолом. Но об этом чуть позже.

Только 2 июля 1977 года через очищенный ото льда, не зэками, а уже солдатами железнодорожных войск, тоннель пройдет первый поезд.

Так что же?! Прикажете ждать тридцать лет?! Мы сейчас находимся в 46-м.

Исчезнут во времени все герои…

Если их не расстреляют раньше.

Впрочем, даже и здесь художественный вымысел и документалистика тесно переплетаются. Из воспоминаний Всеволода Вениаминовича Степанка, старейшего изыскателя и строителя магистрали:

«Июль, 1945 год. Это было очень торжественно и красиво. Впереди несли Красное знамя, и шел духовой оркестр. Знамя и оркестр находились впереди укладочного городка в пределах видимости. Оркестр играл бравурные марши. На работников укладочного городка было приятно смотреть. Все они были очень сильные люди, отличались красивой мускулатурой, выше пояса были обнаженные и сильно загорелые. Работали с громким присвистом, гиканьем и прибаутками. Работники от политотдела приносили им питье и легкий табак «Дюбек». Вся работа выполнялась вручную и в быстром темпе. Впереди раскладывались на щебеночный балласт шпалы, за ними раскладывались рельсы и скрепления и тут же пришивались костылями по шаблонам. Очень интересно и впечатлительно было смотреть, как костыльщики с одного удара вбивают костыль — это верх совершенства. Укладка верхнего строения в такой последовательности прошла до тоннеля (речь о Сихотэ-Алиньском тоннеле, длиной 400 метров, на Кузнецовском перевале; это следующий, за Дуссе-Алинем, тоннель), а в тоннеле верхнее строение было уложено раньше. За тоннелем укладка шла так же, как и до него. 20 июля 1945 года на разъезде Кузнецовский произошла смычка рельсового пути западного и восточного участков. На середине разъезда Кузнецовский была воздвигнута трибуна, обитая кумачом. Укладочный городок подошел с запада к уже пришитому звену с востока. Смычной костыль было предоставлено забивать Ф. А. Гвоздевскому (генерал-майор инженерно-технической службы НКВД, тот самый, под руководством которого создана книга “Байкало-Амурская железнодорожная магистраль”) и еще кому-то. (Не Иосифу ли, ненароком, Виссарионовичу?) Накануне Гвоздевский тренировался в забивке костылей».

Хотя мог бы не тренироваться.

Гвоздевский по молодости махал кузнецким молотом. Кувалда, конечно, не циркуль чертежника. Не самый точный инструмент. Но Гвоздевский и кувалдой владел виртуозно.

«Очень интересно и впечатлительно было смотреть». Восхищается Степанок, ветеран стройки. Переживем и мы увиденную картину показательной работы мускулистых бамовцев. Закурим легкого «Дюбека». Тем более что папиросы подносят сами работники политотделов. То есть энкаведы угощают зэков.

А Степанок между тем продолжает: «Сразу после укладки последнего звена состоялся митинг. Был организован и пропущен торжественный поезд со многими участниками строительства. Поезд состоял из нескольких классных вагонов, платформы с оркестром, столовой и запасом верхнего строения. По пути следования в него подсаживались многие из руководителей. Пока поезд двигался от Комсомольска до Советской Гавани, над ним летали самолеты нашей авиагруппы».

Оставим на совести старейшего изыскателя описание красивых людей, работающих с молодецкой удалью. Гикали-то и свистели не комсомольцы-добровольцы, а зэки! Может, их специально откормили? Костыль забивали с одного раза! С прибаутками. Интересно, получилось ли так же ловко у генерала Гвоздевского заколотить памятный костыль?

Как его заколачивали сноровистые зэки.

Костыль ведь — тот же гвоздь. Только больших размеров.

Гвоздевский и гвоздь… Случайная, в нашем повествовании, игра слов.

Здесь важно другое.

Подобные праздники устраивались по всей стройке-500. Значит, и на перевале Дуссе-Алинь он мог тоже случиться. Сам сюжет киноромана привел нас на митинг. Возвращаемся на перрон у Дуссе-Алиньского тоннеля.

 

На импровизированном перроне, сколоченном из неотесанных, но вкусно пахнущих деревом досок, стоит празднично одетая, большевистская, по грубому выражению Сталина, сволочь. В плащах-регланах, в полувоенных кителях и в фуражках с малиновыми и синими околышами. Есть высокие и строгие люди в гимнастерках и кожаных плащах. Руководители стройки. Их жены одеты в бархатные и крепдешиновые платья, многие в туфлях на каблуке. Меховые горжетки наброшены на плечи, особо важные дамы с лисами-чернобурками на плечах.

Мы, конечно, наблюдаем не тот изысканный, ставший историческим бал, который когда-то устраивал в Москве начальник иностранного отдела НКВД Слуцкий. Главный разведчик республики. Мужчины на том знаменитом празднике были в белых кителях с золотым шитьем, при кортиках, брюки ярко-голубого цвета. Новую форму для высших офицеров НКВД ввел Ягода. Хозяин любил все царское, а Ягода хотел угодить Сталину. Дипломаты в смокингах, дамы в длинных вечерних плать-ях. А над ними висит зеркальный шар. Он подвешен к потолку и вращается, разбрасывая блики света и создавая иллюзию падающего снега. На многих участниках бала НКВД маски и маскарадные костюмы.

Карнавал счастья!

Он оказался сатанинским.

Хотя ни Воланд, ни Сталин на балу не присутствовали.

Начальника внешней разведки Слуцкого отравят ядом.

Почти все участники знаменитого вечера будут расстреляны.

Золотые кортики, погоны-эполеты…

Эх-эх!

А на Дуссе-Алиньском перевале сейчас пошел настоящий, а не искусственный, снег. Так здесь бывает в мае. Неожиданно налетает холодный ветер. И заряд белой крупы, той, что лежит на уступах портала, больно сечет лица.

Словно сам черт плюется из каменного ущелья.

Побуянил и стих.

И опять солнце.

На трибуну поднимаются почетные гости из Москвы. Члены Политбюро ЦК ВКП(б). Они обмениваются значительными фразами, изредка шутит Хрущев, исподтишка поглядывая на Кобу. У Сталина глаза пристальные, немигающие и с желтоватым отливом. Как у интенданта Савёнкова из города Свободного, который привез тоннельщикам траченные войной телогрейки. Рысьи глаза.

Сталин привез на Дуссе-Алинь другое. Веру в будущее.

На самом деле такого конечно же не было.

Историками не отмечено факта прибытия Сталина на строительство новой дороги. Он и из Кремля-то выходил редко.

Все больше прятался по дачам, ближним и дальним.

В данном эпизоде времена встретились и перемешались.

И сейчас вы поймете почему.

Рядом со Сталиным стоит…

Неужели не догадались?!

Они мирно беседуют.

Ну хорошо-хорошо!

Не Путин, а человек, похожий на Владимира Владимировича. Его называют Гость из Великого Будущего. Он одет в современную куртку «Аляску» с меховой оторочкой по капюшону.

— Можно ли было избежать жертв, Иосиф?! — строго спрашивает человек, похожий на Путина.

Он с диктатором на «ты».

— Видишь ли, Володя… — с некоторой грустью отвечает Сталин.

Иосиф последнее время вообще грустит много.

Но скоро грусть пройдет. И к Сталину вернется хорошее расположение духа. На такие праздники, как пуск первого поезда или укладка Гвоздевским серебряного звена — с одного удара, очень важно приходить с хорошим настроением.

— Видишь ли, Володя! История, как тебе известно, не имеет сослагательного наклонения. Настоящие большевики люди конкретные и без сантиментов.

У нас один Бухарчик романтизировал действительность. Стихи писал. До самой смерти. Но он был любимцем Ильича. Ему многое прощалось. Долго, но не всегда. Если ты знаешь, Бухарчик Ленину ноги поцеловал, когда Ильич умер на его руках. Правду тебе говорю. Свидетели были — Надежда Константиновна Крупская и сестра Ленина, Мария Ульянова.

— Я про другое, Иосиф! — перебивает Сталина Володя.

Сталин морщится.

Он не любит, когда его перебивают.

Но тут терпеливо поясняет:

— И я про то же самое… Мы шли по пути, указанному Стариком. Другой дороги у нас не было. Если бы мы не провели чистку партии и армии, мы бы не смогли победить в войне. Великой, Володя, войне. Отечественной.

Человек, похожий на Путина, почти сердится.

Он даже гневается:

— Но вы обескровили армию и народ!

Взгляд Сталина становится жестким.

— Мы закалили армию и народ! И поэтому мы победили. И оставили вам в наследство державу! Русские так устроены, Володя… Мне кажется, что недавно ты стал это понимать. Ленинград выстоял только потому, что выжили самые сильные. Они прошли ад и выстояли. Многие живы до сих пор. А слабые умерли. Они не прошли испытаний.

— Значит, всегда нужен ад?

— Всегда. Чтобы потом познать рай.

Вот тут как раз и налетел колючий снег.

Дьявол дохнул смертью из своей каменной берлоги.

Сталин лицо от ветра не прячет.

Володя натягивает на голову капюшон.

Иосиф:

— Вот смотри, Володя… Налетела буря! Но она скоро пройдет. Нужно быть готовым к буре.

В прогалину между тучами выглядывает солнце.

Иосиф лукаво щурится и продолжает:

— Скажи, Володя, а разве у вас там (он машет рукой куда-то вдаль, за каменный хребет, откуда налетел ветер) сейчас все устроено по-другому?!

— У нас президента выбирает народ! — гордо отвечает Гость из Будущего.

— А по-моему, у вас все та же фаланга. Только не зэковская. Хотя и зэки в ней тоже скоро появятся. Или уже появились?

— Что значит — фаланга?

— Фаланга? Круговая порука… Один за всех, и все — за одного! Сами себя назначаете, сами себя караете и сами проводите чистку рядов. Вы архивы открыли?

— Понимаешь, Иосиф, лодку нельзя раскачивать! Нельзя допустить сведения счетов, мести и новой Гражданской войны.

— Но коли есть лодка, значит, есть и капитан-кормчий! Наверное, ему и его подручным-загребным не хочется тонуть? Вот кто ты есть сам?

— Я сын простых людей. Мои мать и отец — рабочие.

— Мы тоже не дворянских кровей… Ты, Володя, плоть от плоти наш! Ты служил в НКВД. Только у вас это как-то по-другому теперь называется. Твой дед, Спиридон, готовил мне лично и родственникам Ленина обеды… Даже твои давние предки были крестьянами Ивана Никитича Романова, дяди царя Михаила Фёдоровича.

Гость из Будущего поражен осведомленностью Иосифа.

И слегка раздосадован.

— У нас нынче в России любого копни — то внучатый племянник хана Батыя, то сын конюха у царя, Николая Второго! С утра до ночи все ищут свои дворянские корни… И при чем здесь я — «ваш»?

— А вот при чем. В России существуют разные исторические циклы. Но самый распространенный — двадцать лет. В 1917 году мы взяли власть. В 1937-м, во всем объеме, развернули обновление партии. Можете называть это чисткой. Или перестройкой. Элита страны оформилась и стала бороться за власть. Личную власть. А нам надо было строить великую страну. Почувствуй разницу! Ровно через двадцать лет Никита, у которого у самого руки по локоть в крови, развенчал культ личности. 1956—1957 годы… Зачем он это сделал? Ему нужно было утвердить личную диктатуру! Недолго продержался. Волюнтарист и невежда. Спустя два десятка лет, в 1977 году, Леня Брежнев назначен Председателем Президиума Верховного Совета СССР. Чуть больше, чем через двадцать лет, 31 декабря 1999 года ты стал исполнять обязанности главы государства… Сколько лет твоего правления? Еще два года, и будет два-дцать. И ты уже теперь вынужден чистить ряды своей фаланги. Скольких губернаторов посадили? А министров и их заместителей?

Гость из Будущего перебивает:

— Какая-то вульгарная историография! И потом, мы никого не пытаем и не расстреливаем! И вообще, они все воровали! Коррупция, Иосиф, коррупция…

Видно, что человек, похожий на Путина, смущен и уже не просто раздосадован, а рассержен. Что за неуместные параллели!

Не надо путать диктатуру с демократией!

— Скажи, а из прошлого вы вспоминаете только успехи и победы русского народа? Про то, как Александр Невский на коленях ползал к трону монгольского хана, или про то, как мы проиграли войну -крохотной Финляндии, вы не вспоминаете? Ты думаешь, что так вы воспитываете патриотизм… По-тому-то вы и закрыли, теперь уже окончательно, неудобные для вас архивы, Володя! Вы не хотите знать историческую правду.

У человека, похожего на Путина, готово сорваться с губ: «Кто бы учил!»

Иосиф примирительно говорит:

— Не сердись! Просто подумай. Вы ведь до сих пор считаете, что Старик случайно назначил меня Генсеком, бумажки перебирать?

Иосиф и Владимир вынуждены прекратить разговор.

Потому что праздник уже начинается.

А мы, пока устанавливаются стойки микрофонов и у хора идет распевка, кое-что проясним для наших юных друзей. Читателей нового поколения.

Некоторые историки полагают, что Старик (Ленин) в 1922 году, назначая Иосифа Сталина на новый и ничего не значащий пост генерального секретаря партии, — ему вменялось в обязанности упорядоченье бумаг и формуляров, — задумал таким образом избавиться от Сталина. Ничего подобного! Ленин первым, еще до Иосифа, решил вычистить партию, ЧК и армию от старых большевиков. Они слишком много доставляли хлопот и задавали неудобные вопросы. Элита поднимала голову. У нее была своя точка зрения на власть и на происходящее в стране. Ильичу была нужна ручная партия. Коба выполнял его задание. Но Ленин не успел воспользоваться результатом.

Когда он умер, ему было всего 54 года!

Не такой уж и старик.

Ленин хотел репрессий, сам их начинал и знал, что в будущем они приобретут огромные масштабы. Брать заложников и расстреливать их ленинское правительство начало чуть ли не сразу после революции, в 1918 году. Красный террор был одобрен, да и отчасти подготовлен, самим Лениным. Не случайно Сталин говорит Гостю из Будущего: «Мы пошли путем, проложенным Стариком…» По какому пути пойдет Володя, Гость из Великого Будущего, мы пока не знаем. Но уж, наверное, не по пути геноцида собственного народа. Во всяком случае, автор надеется на то, что ему не придется прятать рукопись киноромана в черенке зэковской лопаты.

На такой же, пахнущей свежим деревом, опилками и стружкой сцене, стоит хор мужчин и женщин. Солистки в опрятных синих платьях — под горлышко, с белыми воротничками и в белых носочках, выглядывающих из милых бареток на невысоком каблуке. Стиль ностальжи. Мужчины в голубых блузах, крахмальная грудь сорочек, галстуки-бабочки.

Слева и справа от жерла тоннеля возведены подмостки. На них выступают солдаты конвойных -войск и зэки. На подмостках слева вохряки, выстроившись цепью — руки за спиной, бьют чечетку! Ох и ловко же у них получается! Ирландские степисты и даже испанцы со своим знаменитым танцем фламенко отдыхают… Звучит музыка — «Марш энкаведов». В реальной жизни такого марша не было. Значит, композитору фильма предстоит его написать. Не претендуя на талант музыкального критика, подскажем ход. Может быть, в будущем марше должна прозвучать тема, обозначенная Ванессой Мэй в арии Марио Каварадосси — третий акт «Тоски», оперы Джакомо Пуччини. Всемирно известная скрипачка Ванесса Мэй вторую часть арии Каварадосси оранжировала, украсив современным ритмом. Получилось замечательно! Точно ложится под чечетку. Ведь вообще-то ария начинается мрачной мелодией, исполняемой на кларнете. Инципт мелодии (начальная фраза) слышен на заднем плане ранее в акте, когда озаряется небо и тюремщик готовится к казни… Ария, написанная в тональности си минор, является одной из самых известных оперных партий. Нам кажется, что Сталину и гостям из Москвы такой музыкальный ход понравится.

Не одну же «Москву майскую» слушать. Или «Сиреневый туман».

Подмостки устроены высоко. Вровень с тоннелем. Широкими ступеньками они спускаются к основной сцене. Солдаты-охранники молодецки и синхронно наступают на зрителей под «Марш энкаведов». Стук их каблуков напоминает автоматные очереди. Любому хочется удариться в пляс.

И кажется, что обязательно получится!

А зэки — они на подмостках справа, все, как на подбор мускулистые, в синих сатиновых трусах и в белых майках, строят живые физкультурные картины. Когда-то их называли пирамидами. Есть и несколько девушек. Грудастые и улыбчивые, с короткими стрижками. По взмаху флажка в руках у старшего физкультурника зэки тоже показывают класс. Их мастерство не уступает вохряковской удали. Делай раз! — атлеты вспрыгивают на плечи впереди стоящих. Сзади их поддерживают за ноги. Делай два! — на спины верхних физкультурников ловко, в два приема, взбираются парни полегче. Делай три! — стоящие в пирамиде соединяют руки. Центральная фигура — рослая девушка с копной пшеничных волос взметнула красный флаг. Публика встретила ее аплодисментами. Сталин поприветствовал девушку.

И она ему улыбнулась в ответ.

Выходит дирижер — офицер в гимнастерке, начищенных сапогах на высоком каблуке и с усами щеточкой. Это Нафталий Аронович Френкель, генерал, командир всего Бамлага. Он взялся дирижировать хором, потому что…

Ну, вы понимаете.

Потому что приехал Хозяин.

Френкелю нельзя ударить лицом в грязь. Даже в мелочах. Он машет не дирижерской палочкой, а тростью, с которой обычно ходит. Не только по московским площадям и хабаровским бульварам. Но и по таежным просекам, по отсыпанной трассе и по котлованам строящихся заводов.

Солист (тот самый зэк с набриолиненными волосами) начинает щемяще:

 

Утро красит нежным цветом

Стены древнего Кремля!

Просыпается с рассветом

Вся советская страна!

 

Или — земля? Тут подзабылось маленько.

Для рифмы, конечно, правильнее земля. А идеологически — страна. Потому что Страна Советов шире понятия «русская земля»! Гораздо шире…

Хор подхватывает:

 

Кипучая,

Могучая,

Никем не победимая!..

 

Всех охватывает восторг. Никем не победимая!

Пирамида физкультурников на подмостках синхронно рассыпается, девушка с флагом выбегает на авансцену, солдаты-охранники обступают ее в победной чечетке. Перрон и трибуны взрываются аплодисментами. Слышны здравицы: «Да здравствует великий Сталин, вдохновитель и организатор всех побед!» Френкеля, от волнения и полноты чувств, шатает. Не удержавшись, он тоже начинает бить чечетку.

Хрущев на трибуне задорно ему хлопает и подтанцовывает.

Сталин показывает на них пальцем и смеется.

 

Сталин кивает головой на хор, на танцующих и на командира Бамлага Френкеля. И говорит человеку, похожему на Путина:

— Ну а вы там, Володя, у себя до сих пор поете «Москву майскую»?

— Поем! — радостно подтверждает Володя.

— Вот видишь.

Сталин ведет круги шире.

Он привык мыслить масштабно.

— Я знаю, что ваши историки любят наше время сравнивать с фашистской эпохой. А Сталина с Гитлером. Шалят… Тогда скажи мне, что ценного в искусстве создали при Гитлере? Да почти что и ничего. Ну, может, один Альберт Шпеер оставил след в архитектуре. Он был главным архитектором Рейха. Кстати говоря, двадцать лет отсидел в тюрьме, но так и не изменил своего отношения к Адольфу. Он не пере-оценивал время, в котором жил.

Гость из Будущего полностью в теме, как говорят сейчас.

Он возражает:

— Шпеер, помимо имперского стиля, ковал еще и военную мощь Гитлера. Он был министром вооружения Германии. Его подземные заводы выпускали не только танки и пушки, но и газовые камеры!

— Я сейчас о другом… При социализме были созданы песни, кинофильмы, полотна и спектакли, оперы, написаны книги, которые стали достоянием мировой культуры! Пастернак, Булгаков, Шолохов, Фадеев, Маяковский, Мандельштам, Цветаева и Ахматова… А при фашизме?! Ни-че-го! Какие-то Марлен Дитрих, Лени Рифеншталь… Вот и вы «Москву майскую» до сих пор поете. Сам говоришь.

Человек, похожий на Путина, усмехается: ловко у Иосифа получается…

Шолохов, любовник Евгении Ежовой, жены наркома-палача, пил как в «Метрополе», так и в станице Вёшенской. Фадеев спивался на даче в Переделкино. Застрелился из охотничьего ружья. Ахматову с Пастернаком травили, Маяковский застрелился, Цветаева и Есенин повесились, Корнилова и Васильева расстреляли, Заболоцкого и Смелякова посадили, Берггольц, бедняга, до конца жизни оплакивала своего нерожденного ребенка, вытоптанного в тюрьме… Осип Эмильевич сгинул в пересыльном лагере на Третьей Речке, во Владивостоке. Есенина развратил гэпэушник Блюмкин, Маяковского — чекист Агранов… Да всего, что было сотворено с деятелями культуры при Сталине, просто нельзя перечесть! Заболоцкий, правда, вернулся и написал полный трагизма, до конца мало кем понятый, «Можжевеловый куст». Но, наверное, не стоит сейчас напоминать об этом Иосифу. И потом, биографии поэтов не всегда тождественны их творчеству. Мы ведь ценим Пушкина не потому, что он играл в карты, волочился за красавицами и был убит французом Дантесом на дуэли.

Гость из Будущего говорит:

— Здесь все ясно. Сила противодействия равна силе действия! А Лени Рифеншталь, между прочим, создала «Триумф воли» и «Олимпию».

Сталин поглаживает усы. Он тоже в теме:

— Фашистские агитки… У вас там, кажется, сейчас полная свобода? Много песенок написали?! Создали свой «Триумф воли»? «Мастера и Маргариту»?

Человеку, похожему на Путина, неприятен вопрос Сталина.

Почему-то сразу вспоминаются певцы: Киркоров, похожий на волосатого демона, визгливый Витас, Билан с жидкой бородкой, шепелявый Шура. С ударением на последнем слоге. Маша Распутина с ужасными губами, скорее всего, накачанными силиконом.

И группа «Любэ», конечно, вспоминается.

Комбат-батяня, батяня-комбат!

Холодок, и правда, бежит за ворот.

Костя, с аккордеоном в руках, соскакивает с подножки медленно идущего поезда. И начинает подыгрывать хору. На трибуне все сразу обращают на него внимание. Как-то ловко у молодого офицера, орденоносца, получается! Хору аккомпанирует тот самый оркестр, который мы уже видели на утреннем разводе: три трубы, барабан и литавры. Правда, сейчас музыканты выглядят получше. Они при галстуках, в неуклюжих костюмах, пиджаки — с ватными плечами. И литавры уже не ухают по-стариковски, а гремят жизнеутверждающе. С арки ворот лагерного пункта убрали лозунг «Кто не был — тот будет, кто был — не забудет!»

А распятого зэка-беглеца сняли еще по весне. Воняло уж очень.

Совершенно неуместны на празднике такие по-дробности из жизни лишенных свободы — л/с.

Вождь не должен их знать.

Он и не знает. Наверное.

Музыканты расступаются, как бы принимая Костю в свои ряды.

Костя мощно, аккордами, вступает в мелодию оркестра.

Но мы тут, честно говоря, опять чувствуем некоторую фальшивинку.

Хотя петуха вроде бы на этот раз никто не подпустил. Летёха стоит где-то в стороне от хора. Пру-тиком постукивает себя по голенищу блестящего сапога.

Точно Иосиф Виссарионович подметил. Самое прекрасное дело будет обязательно подпорчено некрасивыми подробностями.

Ведь с легендарной песней Лебедева-Кумача что получилось?! В 1959 году стихи кто-то переписал. Самого Василия Ивановича, Лебедева, с приставкой-псевдонимом Кумач, сына сапожника и прачки, уже не было в живых. Да и Сталина тоже. Из варианта песни 1937 года выбросили строчки «Чтобы ярче заблистали наши лозунги побед, чтобы поднял руку Сталин, посылая нам привет!» Иосифу, конечно, неприятно было бы узнать такое. Да, опять же, и не нужно ему знать. Как и про полуразложившийся труп замерзшего в тайге зэка в полосатой телогрейке.

Сейчас, на площадке у Дуссе-Алиньского тоннеля, исполняют правильный вариант. Оно и понятно. Сталин, привычно, посылает всем привет.

Да ведь и сам Лебедев-то, Кумач, орденоносец и лауреат Сталинской премии, оказался не без греха. В начале 1940 года Саша Фадеев, начальник всех советских писателей, провел срочный пленум правления писательского Союза, где разгромил знаменитого поэта-песенника за откровенный плагиат.

Многие поэты, позже ставшие антисталинистами, писали здравицы в честь Сталина. И Мандельштам писал. И Ахматова. И Пастернак…

Кроме Шолохова, с женой наркома Ежова спал Бабель. Почти всех любовников своей жены Ежов расстрелял. Шолохова не тронул, потому что Сталин запретил его трогать. Как и Пастернака.

Герой Гражданской войны, командарм Якир дико матерился. Как последний, к тому же всегда нетрезвый, сапожник. Другой военачальник, Шмидт, был карликом-уродом. Но славился своими многочисленными любовными победами. И был отличным наездником! В собственную квартиру однажды -въехал на коне. Любил эпатировать!

Легендарный чекист Терентий Дерибас был отталкивающей внешности — тоже карликом, с оттопыренными ушами и шелушащейся кожей.

Нарком НКВД Николай Ежов оказался не человеком, а просто чудовищем. Ростиком Коля невелик — 151 см. На допросе, уже арестованный, признался в педерастии. Говоря языком тех лет, в мужеложстве. Однажды, в один, так сказать, присест, пользовал семью подчиненного: и мужа, и жену. По очереди. Их фамилия в истории сохранилась.

Ежова, Колю, обвинили в подготовке госпереворота. Его последний разговор со Сталиным длился четыре часа. По некоторым сведениям, когда его вели на расстрел, Ежов пел «Интернационал». Вот его собственное признание: «Я почистил 14 000 чекистов, но огромная моя вина заключается в том, что я мало их почистил».

В 1988 году Военная коллегия Верховного суда СССР отказала в реабилитации Ежова. Из определения Военной коллегии:

«Ежов… организовал ряд убийств неугодных ему лиц, в том числе своей жены Ежовой Е. С., которая могла разоблачить его предательскую деятельность».

Приемная дочь четы Ежовых Наталья Хаютина в годы перестройки безуспешно добивалась реабилитации своего приемного отца. Жена Ежова Евгения Фейгенберг, с которой крутили романы Шолохов и Бабель, отравилась люминалом, который ей прислал в больницу сам Ежов.

Френкель в системе Бамлага создал подпольные бордели, куда из зэчек отбирали девственниц. Берия ездил в открытом лимузине, зажатый между двумя охранниками-убийцами, по улицам Москвы и Тбилиси. Очечки поблескивали на солнце. Высматривал школьниц-старшеклассниц. Члены Политбюро пользовали балерин Большого театра… В годы горбачевской перестройки стали говорить другое. Мол, все это наветы антисталинистов. Берия — не насиловал школьниц, он интеллектуал и основатель атомной энергетики страны. Дерибас — бессребреник. Френкель спасал зэков. Сталин, как только узнавал о перегибах, немедленно расстреливал палачей.

Не верьте желанию переписать историю и обелить растленную номенклатуру Сталина. Их растлил сам режим. Сам Сталин. Мы еще не знаем самой страшной правды о внутреннем облике подручных и соратников вождя.

Не говнецом и гнилью, а смрадом тянуло из всех советских щелей.

Да и до сих пор тянет.

Сам Сталин был только на 10 сантиметров выше Ежова.

1 метр 61 сантиметр — рост вождя и отца народов. А на картинах советских художников мы его привыкли видеть гигантом. Представьте на минутку рядом Сталина, Ежова, Шмидта и Дерибаса… Не проявляйте модную нынче толерантность. На самом деле вид этих людей — вид окончательных вырожденцев человечества. Физических и моральных уродов.

В детстве Сталин дважды попадал под колеса кареты.

Его обзывали Геза (хромоногий). Другое детское прозвище — Чепура (Рябой). В 1884 году он переболел оспой. От заражения крови у него чуть не от-сохла рука. С детства Сталина мучила физическая боль. Некоторые исследователи видят в нескончаемых в детстве болезнях и травмах (близком прикосновении смерти) истоки психопатологии Сталина. Такими же психически больными людьми, очень часто — талантливыми, он окружал себя. В жизни сумасшедшие зачастую имеют проблески гениальности.

Автор долго занимался биографией командира Бамлага Френкеля. Вне всякого сомнения, это был человек с искаженной психикой. Зэки боялись встречаться взглядом с Френкелем.

 

Между тем на митинге начинаются торжественные речи. Первое слово предоставляют Сталину. Новая буря поднимается в тайге. От волны людской радости трепещет, кажется, нежная листва на осинках и березках. Иосифу не дают говорить. Несмолкаемые аплодисменты эхом отдаются в тоннеле, многократно усиливаются. Кажется, что рукоплещет вся страна. Известна реакция советских людей на вы-ступления вождя. Корней Чуковский в своем дневнике описывал, как они с Борисом Пастернаком, окрыленные, сидели на съезде комсомола 22 апреля 1936 года и слушали Сталина: «Я оглянулся — у всех были влюбленные, нежные, одухотворенные лица… Никогда я даже не считал себя способным на такие чувства… Пастернак все время шептал мне восторженные слова. Домой мы шли вместе с Пастернаком, и оба упивались нашей радостью».

Корней Иванович Чуковский, сын простой крестьянки Екатерины Корнейчуковой и Эммануила Соломоновича Левенсона, потомственного почетного гражданина. Мать работала у Левенсонов прислугой. Как тогда говорили — сына нагуляла. Сын получился неплохим. По состоянию, например, на 2015 год, Чуковский являлся самым издаваемым детским писателем в России — за год 132 книги общим тиражом два с половиной миллиона.

Борис Леонидович Пастернак, Нобелевский лауреат, родом из творческой семьи. Отец — художник и академик Леонид Осипович Пастернак, мать пианистка Розалия Исидоровна, урожденная Кауфман. Между прочим, Пастернак в поэме «Высокая болезнь» написал, намекая на Ленина и Сталина:

 

Из ряда многих поколений

выходит кто-нибудь вперед.

Предвестьем льгот приходит гений

и гнетом мстит за свой уход.

 

Провидец!

Так вот, двое русских интеллигентов, Боря и Чука, гиганты культуры и мысли, умнейшие люди своего времени, «оба упивались радостью» от встречи с вождем. У них были «нежные, одухотворенные» лица.

Да разве только у них?!

Имеем ли мы право хоть в чем-то их упрекнуть?!

Они стали частью времени.

Сталин лично запретил своим опричникам брать Пастернака.

Он его считал юродивым.

«Не трогайте этого блаженного!» — якобы сказал Сталин.

Любовь юродивых к царям безгранична.

Что уж говорить о зэках, бойцах и офицерах Бамлага.

Сталину не дали говорить. Он только весело махнул рукой и произнес одну фразу: «Мы уверенно смотрим в будущее, товарищи!»

Предоставили слово Гостю из Будущего, что было совершенно логично и вытекало из предыдущего выступления оратора. Товарища Сталина.

Володя говорит напористо и ясно.

Не мюнхенская, конечно, речь.

Но тоже трогает:

— Мы шлем вам привет из Будущего! Мы — наследники ваших великих дел! Мы поем ваши песни и мчимся по вашим дорогам. Жертвенность народа оплачена могуществом страны. Вы все будете реабилитированы. Ваши имена золотом выбьют на мраморе… В честь вас мы воздвигнем стену и поставим камень на Лубянской площади!

Неожиданно, вслед за речью Гостя из Будущего, начинает играть духовой оркестр и петь хор. Какой-то сбой в сценарии. Совершенно не по команде.

Аметистовых ягод услышал я звон…

Френкель машет тростью и гневно топорщит свои, как у фюрера, усики. Вы там, ёпта, чего? Совсем очумели? Какой еще облетевший садик и какие облака? Куда они проплывают? Кому там сегодня грустно?!

Хор сбивается и смолкает.

Чтобы как-то загладить неловкость, Френкель выбегает на трибуну сам. Красуется и, по памяти, щедро сыплет цифрами: столько-то мостов и переходов, километров стальных рельс, депо и станций построено…

Кубометров леса повалено, бетона, скальных пород отгружено.

Все помнит! Недаром его называют бухгалтером дьявола.

Следом на трибуну вызывают Рацбаума, главного тоннельщика и маркшейдера Дуссе-Алиня. Максимилиан — яркий инженер, талантище и организатор. Но не привык выступать с трибуны, да еще перед такими гостями. Перед самим товарищем Сталиным! Бубнит Максимилианушка по бумажке:

— Производство работ по проходке тоннеля велось бельгийским двухштольным способом. 1043 погонных метра. Остальные 756 погонных метров пройдены методом подводного разрыва и германским способом. На буровзрывные работы израсходовано около 200 тонн взрывчатки. Для вентиляции применены установки «Сирокко № 6» и «Женест Гершер». Энергетическое хозяйство имело четыре импортные дизельные электростанции…

Сталин насупился, повел бровью.

Обязательно, что ли, говорить о каких-то гершерах, сирокко и о германском способе подводного разрыва?

Вождь недовольно спрашивает Френкеля:

— Он у тебя кто?

Френкель заученно, как на уроке, отвечает:

— Родился в Андижане, в семье железнодорожника. Закончил железнодорожную гимназию и Мос-ковский институт путей сообщения в 1933 году. Участвовал в строительстве Московского метрополитена, был награжден медалью и орденом «Знак Почета». В 1936 году арестован и осужден на десять лет. В 1937-м освобожден и направлен в должности старшего инженера-тоннельщика достраивать Сучанский тоннель. С марта 1941 года — начальник строительства Дуссе-Алиньского тоннеля. Максимилиан Александрович зарекомендовал себя…

— Хватит! — перебивает Сталин и с прищуром смотрит на Френкеля. Неужели правду говорят, что Нафталий помнит в лицо всех своих зэков и знает биографии половины из них?

Колоссальный умище! Вот ведь евреи… Эх, жи-ды-жидочки!

— Проверенный, значит, товарищ?

— Проверенный, товарищ Сталин!

— Тебе молодых надо брать, фронтовиков. Таких, как вон тот!

Сталин показывает в толпе аплодирующих на Костю Яркова. Костя стоит в первых рядах, под два метра ростом, на груди сияют гвардейский значок и орден. Аккордеон Костя уже снял с плеч.

— Будет сделано, товарищ Сталин!

Цепким взглядом Нафталий выхватывает из толпы лейтенанта, подзывает к себе помощника и что-то коротко ему говорит, показывая на фронтовика.

Костя, конечно, не видит, что Сталин показывает на него.

Костя во все глаза смотрит на трибуну.

Выступает начальница передового лагерного пункта западного портала Дуссе-Алиньского тоннеля, старший лейтенант Сталина Говердовская.

Ах, какая женщина!

Берет сняла. Наверное, от волнения. Пшеничные волосы водопадом хлынули на плечи. Гимнастерка, кажется, сейчас лопнет на груди — богато и упруго у нее там под гимнастеркой. Голубые глаза, слегка обветренные губы, рассказывает звонко. Оказывается, она у себя в лагпункте, вместе с администрацией лагеря, построила пекарню и баню, столовую и магазин. Разбила огород на южном склоне, выращивают телят и свиней, а еще есть цветники и клумбы, оштукатуренные дома с крашеными полами, работают плотина и три фонтана, которые подпитываются самотечной водой.

Вырабатывают свое электричество.

Сталин снова наклоняется к Френкелю:

— Что она им там санаторий устроила? Врагам народа… Фонтаны, цветники! Сочи! Зачем?

— Замечание понял, товарищ Сталин. Учтем. Разрешите добавить информации?

— Добавляй!

— На проходке тоннеля выработка женского лагпункта в полтора раза выше мужского!

— Что у них там — скалы мягче?

— Никак нет, товарищ Сталин! Они же идут навстречу друг другу… Женщины мужиков хотят сильнее! Мы пообещали.

Сталин ухмыляется в усы. Ох, и хитер, этот проходимец Френкель! Он и так величину пайки на Баме поставил в прямую зависимость от выработки за день. Сделал норму — 500 граммов хлеба, перевыполнил — килограмм! А тут такой стимул придумал! Естественная мотивация.

Сталин иронично роняет:

— Бабы!

Митинг закончился, начались танцы. Оркестр заиграл:

 

Сиреневый туман над нами проплывает,

Над тамбуром горит прощальная звезда.

Кондуктор не спешит, кондуктор понимает,

Что с девушкою я прощаюсь навсегда!

 

Между прочим, Сталина Говердовская с трибуны тоже заметила молодого и красивого лейтенанта. По виду ровесника. Вернувшегося, кажется, в родные края. Вздрогнула и обрадовалась, только виду не подала, когда он вырос перед ней:

— Товарищ старший лейтенант, разрешите представиться — лейтенант Ярков Константин! Смерш. Прибыл на родину после службы в Прибалтике. Разрешите пригласить вас на танго.

Кто только не пытался закадрить Говердовскую!

И начальник соседнего, мужского, лагпункта, женатик, между прочим, подкатывался, мол, давайте, Сталина Георгиевна, дружить домами! Все-таки мы с вами два серьезных командира… Знаем мы эту дружбу. И Савёнков, из управления, какие-то дорогие отрезы на платья шлет. А куда Сталина пойдет в крепдешиновом платье? На лесоповал? Или в шестой барак бетонщиков, в местный театр. Там по вечерам Писатель травит, в лицах, историю про Гамлета и Офелию. А Летёха Василий — так тот каждый день старается промелькнуть перед ней в обновке. То кубанку каракулевую отберет у зэка, то френчик почти заграничный справит.

Пока Сталина Говердовская раздумывает, соглашаться ли так, с лету, на танец, положить ли, легко и небрежно, свою ладонь на плечо Кости Яркова, приведем доказательства необычной информации о положении женского лагерного пункта на западном портале тоннеля. Дело в том, что большинство читателей, конечно, привыкло к описаниям тяжелых условий жизни зэков вообще и Бамлага, в частности. Колючая проволока, промерзшие бараки, овчарки, жидкая баланда… Так оно и было на самом деле. А тут Говердовская, с высокой трибуны, доложила: оштукатуренные дома, столовая, клумбы с цветами, овощи и молоко, магазин и телята.

Опять разыгралась свобода автора в обращении с материалом? Ничего подобного. Женский лагпункт западного портала Дуссе-Алиньского тоннеля был редким исключением на фоне страшной жизни зэков.

Будем верны исторической правде.

В мае 1941 года, то есть за пять лет до описываемых нами событий, Дуссе-Алиньский тоннель посетила комиссия ГУЛЖДС — Главного управления лагерей железнодорожного строительства. Тогда стройка перешла в их ведение. Комиссию возглавлял Главный инженер Управления А. К. Бакин. Комиссия дала высокую оценку организации жизни в женском поселке лагпункта, его благоустройству, питанию зэков — вернее, зэчек, их жилищно-бытовым и санитарным условиям. Тротуары были проложены в непролазной дуссе-алиньской мари, клумбы цвели, на огороде, в трех километрах от западного портала, росли овощи, капуста и картошка. В женском лагпункте были построены коровник, свиноферма и птицеферма. А еще имелись гаражи автобазы, механическая мастерская, бетонозавод и больничный городок. Все запротоколировано и отражено в документах, дошедших до наших дней.

Френкель лукавил перед Сталиным, когда брал на заметку его замечания. Как никто, Френкель понимал — людей нужно не только загонять рабским трудом и нечеловеческими условиями жизни, но и грамотно управлять сложным механизмом лагерей.

Он и сам бывал в Дуссе-Алиньском лагерном пункте, которым командовала тогда, в начале сороковых, Мария Ивановна Гладышевская, старший лейтенант НКВД. Она была выпускницей Ленинградского горного института.

Мария Ивановна и ее администрация сделали поселок тоннельщиц почти образцовым на всей стройке-500. Гладышевская, при ликвидации аварии в тоннеле, в декабре 41-го года погибла. Вместе со своими проходчицами. На отдельных участках женщины сталкивались с тяжелыми породами. Дневная проходка составляла иногда всего 10 сантиметров. Приток воды на западном портале достигал 500 литров в секунду, а на восточном случалась тройная перекачка. Вода заливала штольни под крышу. Работу приходилось останавливать. Рацбаум, начальник тоннельщиков, подробно и горько вспоминал об этом. В одной из таких аварий и погибла Мария Ивановна Гладышевская. Зэки обратились с просьбой в правительство: ближайший к Дуссе-Алиню населенный пункт переименовать в станцию Гладышевскую.

Да кто же и когда прислушивался к зэкам! Хотя на картах того времени изыскатели уже подписали кружочек разъезда — станция Гладышевская.

Что же касается песни «Сиреневый туман», которую сейчас играет оркестр на импровизированной танцплощадке, под трибуной, то еще Лев Ошанин, поэт, вспоминая друга — тоже поэта, Матусовского, писал: «Помню, как еще в Литинституте в 1936—1937 годах он (Матусовский. — А. К.) напевал: «Прощайся с девушкой, уходит поезд. Прощайся с девушкой, второй звонок…»

Есть и другая версия.

Песню написал Юрий Липатов в 1946 году.

Называлась она «Дорожное танго. Посвящается Ниночке Глуховой».

Текст выглядел так:

 

Ты смотришь на меня и руку пожимаешь,

Когда увижу вновь? Быть может, через год…

А может быть, навек меня ты покидаешь…

Еще один звонок, и поезд отойдет.

 

В начале 2000-х годов Ниночку Глухову найдут в Липецкой области. Сын композитора Юрия Липатова — Михаил предъявит доказательства авторства своего отца.

Но это случится гораздо позже.

А сейчас у нас, на перроне, по-прежнему 1946 год. Как раз тот год, когда, по одной из версий, было написано танго «Сиреневый туман».

Сталина Говердовская, — она смелая и решительная, — неожиданно говорит Яркову:

— Пошли на сцену! Захвати аккордеон.

Костя удивлен. Но покорно идет вслед за старшим лейтенантом, красавицей.

Сталина подходит к микрофону и взмахом руки останавливает оркестр:

— Сейчас я вам спою ту же песню. Но слова в ней будут другие. Товарищ лейтенант, подыграйте!

Говердовская объявляет:

— Экспресс времен!

Слова песни никому не знакомые.

Оказывается, есть и такой вариант.

На Дуссе-Алиньском перевале он звучит впервые.

Не знаю, как для вас, наших читателей и зрителей.

 

 

Экспресс времен

Песня

 

Экспресс времен пришел на первую платформу.

Я взял себе билет до станции «Забудь».

Чудесный мой состав бесплотен и бесформен,

Крушенью не бывать, спокоен долгий путь.

 

Напомнит стук колес все то, что ты сказала,

Что выцвела любовь, как ситцевый платок.

Что ты устала ждать под сводами вокзала,

Где каждый поцелуй — недопитый глоток.

 

Остались позади все встречи, расставанья,

Остались позади тюремные года.

Все скрылось, как во сне, в сиреневом тумане,

Лишь светит, как маяк, Полярная звезда.

Сиреневый туман над нами проплывает.

Над тамбуром горит зеленая звезда.

Кондуктор не спешит, кондуктор понимает,

Что с девушкою я прощаюсь навсегда.

 

Под бурные аплодисменты, конечно, не такие раскатистые, какими был награжден товарищ Сталин, но очень искренние, они сходят со сцены.

— Откуда ты знаешь эту песню? — удивленно спрашивает Костя.

— А мы уже на «ты»? — усмехается Сталина.

— Ты же первая меня так назвала. — Костя смело берет Говердовскую под руку. А она уже и не сопротивляется.

— Я не знаю, откуда они возникли в моей голове. Словно кто-то продиктовал.

Мы-то с вами знаем, кто продиктовал слова Сталине Говердовской. Автор, верный своему творческому методу. А как было в жизни?! В 1951 году Михаил Ландман в соавторстве с Михаилом Ярмушем написали «Экспресс времен». Песня была опубликована в самиздатовском сборнике, десять лет спустя. Сборник назывался «Пять девчат о любви поют».

Его составила редактор и переводчица Шуламит Шалит.

А вот откуда в песне взялся третий куплет с тюремной горькой ноткой, мы не знаем до сих пор. -Наверное, люди в тюрьме сочинили. Многие ведь считают, что слова у песни «Сиреневый туман» народные.

А пока мы видим, как к Сталине Говердовской и к Яркову Константину подходят два офицера.

Они знакомые Сталины:

— Сталина Георгиевна! Разрешите, мы на пару минут отвлечем вашего аккомпаниатора. С ним хотел бы поговорить генерал-лейтенант Френкель!

Говердовская делает под козырек. Хотя на голове у нее синий берет — форменный головной убор для женщин-офицеров НКВД.

Нафталий Аронович сидит с соратниками в отдельном помещении, напоминающем ресторан. Ну если и не ресторан, то хорошую столовую — точно. Портупею снял, воротник гимнастерки расстегнут. На столах выпивка и закуска. Теперь ведь можно расслабиться. Сталин и члены Политбюро отбыли на специально оборудованном поезде. Но праздник-то ведь продолжается! И они его заслужили.

Энкавэдэшники — всё еще с красными петлицами на воротниках, ромбами и звездами на рукавах и в васильковых фуражках. Темно-синие гали. Совсем уже скоро НКВД заменят на МВД. Гимнастерки — на кителя.

Так что пока красуются.

— Хотите выпить, лейтенант? — предлагает Френкель.

И пододвигает Косте почти полный стакан водки.

Ярков, несколько смущаясь, отказывается:

— Спасибо, товарищ генерал-лейтенант! У меня там девушка.

Он машет головой на дверь, ведущую на перрон.

— Говердовская, что ли? — проявляет осведомленность Френкель. — Приятная дама. Осторожнее, лейтенант, с приятными дамами. Во всех отношениях приятными.

Френкель помнит замечание Сталина. В то же время ему нравятся такие парни, как Костя. Сразу видно, что парень с характером.

Генерал предлагает ему, лейтенантишке, выпить, а он спокойно отказывается.

— Наверное, возвращаешься после службы? — Френкель легко переходит на «ты».

— Так точно, товарищ генерал-лейтенант! Последний год находился в командировке, в Прибалтике. Военная специальность снайпер-диверсант.

— Смерш?

— Так точно, товарищ генерал-лейтенант!

Глаза Френкеля смеются:

— Не такточничай… У нас тут попроще. Хотя своих «лесных братьев» и у нас хватает. Чем собираешься заняться?

— Учиться пойду, товарищ генерал!

— На путейца? Правильно. Грамотные путеармейцы нам нужны. Очень нужны!

Костя отводит глаза в сторону:

— Нет, товарищ генерал-лейтенант. На географа хочу учиться. Или на историка.

— На историка! — удивляется Френкель. — Мы тут сами историю пишем, каждый день! Я правильно говорю, товарищи?

Он обращается к сидящим на банкете военным строителям.

Строители подтверждают. У Френкеля непререкаемый авторитет.

Френкель:

— Мы ее творим, Историю! Вместе с товарищем Сталиным!

Все вскакивают из-за стола. Вновь раздаются пафосные здравицы.

— Поднимаю свой бокал за товарища Сталина, вдохновителя и организатора всех наших побед! — почему-то фальцетом кричит Френкель.

Костя Ярков тянет руку к стакану.

Граненые, как скалы, стенки стакана. Здесь других нет.

За Сталина нельзя не выпить.

Такое просто невозможно себе представить.

А уж тем более позволить.

Краем глаза Костя замечает, что сам Нафталий Аронович выпил очень мало. Что-то плескалось на донышке.

Белой накрахмаленной салфеткой Френкель вытирает щеточку усов:

— У меня такое предложение, товарищ лейтенант! Поработаешь пару-тройку лет у нас, а потом мы тебе дадим направление в институт. В Комсомольске-на-Амуре скоро откроется педагогический.

Он окидывает взглядом присутствующих.

Кто-то одобрительно выкрикивает:

— Соглашайся, лейтенант! У нас тут свои университеты! И даже профессора есть. Правда, троцкисты! А бань и цветочков вообще навалом.

Все хохочут. Костя сразу вспоминает выступление на митинге Говердовской. Он хочет возразить, но голос Френкеля строжает.

Он наклоняется к Яркову и говорит ему шепотом:

— Отказаться нельзя. От такого предложения не отказываются. Иосиф Виссарионович разглядел тебя в толпе и приказал мне: «Возьми этого парня, фронтовика, к себе на работу!» Понял? Что мне доложить Сталину? Что ты, в ответ на его предложение, пошел учиться на географа?

Действительно, как такое доложить вождю?

Костя открывает дверь на перрон и тут же попадает в другое пространство.

Театральный прием.

Да ведь вся наша жизнь — сплошной спектакль и карнавал!

На площадке он сейчас и творится. Настоящий карнавал.

Артисты драмтеатра — все в длинных серых хитонах и в белых колпаках, многие на ходулях, приглашают публику в круг. Они изображают шутов и скоморохов. Образуется цепочка приплясывающих на ходу людей. Возглавляет шествие клоун с белым лицом и нарисованными грустными глазами. Пьеро из детской сказки про деревянного мальчишку Буратино.

Детской ли?! Мальвина — Говердовская. Клоун сразу выделил ее из толпы — светлые волосы распущены по плечи. И потянул в круг. А Сталина не сопротивлялась. Костя и здесь не оплошал.

В цепочке он третий. Ладонь у Сталины горячая, трепетные пальцы.

Словно электрический ток пробежал между ними.

Дамочки в вуалях и соболях, лейтенанты в хромовых сапогах и синих брюках-галифе, гражданские инженеры в шляпах и двубортных — тяжелых, с ватными плечами, костюмах, приехавшие на праздник из тайги эвенки-оленеводы в торбозах и меховых куртках — то ли парках, то ли анораках. Обслуживающий персонал, рабочие в солдатских поношенных телогрейках, тетки-поварихи в белых передниках. Все, охваченные праздником и музыкой, выделывают ногами кренделя и коленца. И наконец устремляются друг за другом. Цепочку ведет Пьеро. Костя оглядывается. Он удивлен! К танцующим, а теперь бегущим мелкими шажками людям, присоединился сам Френкель со своими соратниками, все в кожаных плащах.

Бегут как миленькие на полусогнутых.

Жили у бабуси курицы и гуси…

Что же получается? Зэки со своими охранниками?

Если не сказать точнее — жертвы с палачами.

И знакомая мелодия звучит с экрана.

Она и бравурная и трагическая одновременно.

Это импровизация на тему музыки знаменитого композитора Нино Рота из бессмертного фильма Федерико Феллини «Восемь с половиной». В котором реальность смешивается с сюрреалистическими видениями.

Что такое восемь с половиной? Все гадают до сих пор!

Да ничего особенного! Восемь фильмов и малометражку (она и есть половина) снял к тому времени мастер.

Разумеется, вы сразу подумаете, что сцена танцующей цепочки людей, вперемежку с клоунами и актерами, заимствована из Феллини.

Здесь зритель как бы находит преемственность киноприемов.

Только одно замечание, которое слегка если и не объясняет заимствование, то оправдывает появление хоровода. Свой фильм Федерико снял в 1963 году. А у нас на календаре еще только май 46-го.

Цепочка танцующих бежит в тоннель, опоясывает склон и возвращается на перрон. А там уже идет театральное представление. На сцене сидит Мастер, папа Карло. Он рубанком выстругивает бревнышко. В руках Карло появляется кукла с длинным деревянным носом. Вечный искатель золотого ключика… Бесплатного счастья хочется всем. Во все времена. И чтобы никто не ушел обиженным. Буратино! Деревяшка трансформируется в актера, исполняющего роль Буратино. Золотым ключиком он открывает железную дверь в стене, напоминающую вход в карцер. Ключик просто обернут золотистой фольгой от шоколадки. Лязгает замок, дверь противно скрипит и открывается. Один за другим выскакивают на сцену люди-куклы. Пьеро уже с автоматом в руках. Автомат — искусно сделанный муляж. Страшный Карабас-Барабас, с плетью, загоняет в клетку двух полосатиков. По сценарию, видимо, тигров. Опять же — женщина-змея обвивает обруч, жонглер ловит булаву, и, пританцовывая, выходит фокусник-факир во фраке и цилиндре.

Он прекрасен! Люди пропадают под его черно-звездным плащом.

Фрекель, сам еще тот фокусник, заливисто хохочет.

Представление удалось!

Жаль, что Иосиф Виссарионович рано отбыл.

Остался бы доволен.

Нафталий Аронович вдруг настораживается… Так и знал! На сцене появляются два артиста в форме конвойных войск. В поводу у одного из них овчарка в наморднике. Совсем не похожая на пуделя Артемона. Наверное, по замыслу постановщика спек-такля, пудель мутировал и превратился в овчарку. Охранники выстраивают актеров парами.

Руки за спиной. И загоняют их обратно в открытую дверцу.

Френкель уже готов крикнуть: «Прекратить па-родию!»

Но публика, довольная, хохочет и аплодирует.

Очень похоже!

Френкель успокаивается. Но пальчиком грозит начальнику культурно-воспитательной части лагпункта: «Гляди у меня! Доэкспериментируешься, пидор!» Два клоуна на двухколесных велосипедиках — первое огромное, второе — маленькое, быстро объезжают публику. В берестяные короба, закрепленные у клоунов за спиной, зрители бросают дань. Не только деньги. Вот кто-то положил буханку черного хлеба, пачку папирос «Беломорканал» — зэки зовут их Белый Мор или БМК, теплые носки, четвертинку водки. Клоуны берут все. Ничем не брезгуют. Конечно, питание артистов драмтеатра не сравнить с зэковской пайкой. Но все равно ведь голодно.

Люди на зоне всегда думают о тепле и о хлебе.

О зрелищах думают Френкель и его соратники.

 

Костя Ярков и Сталина Говердовская идут по таежной тропинке вдоль зоны. Там, в поселке тоннельщиков, у Сталины, как у начальницы лагерного пункта, есть половинка дома. Во второй половинке живет начальник охраны тоннеля со своей семьей. Костя несет аккордеон в футляре, Сталина — Костин вещевой мешок с нехитрыми пожитками солдата. Они поднимаются на широкий склон сопки. Огромное поле с выкорчеванными деревьями, поросшее кустами багульника. Кое-где остались пни.

Багульник цветет. Все тот же запах, дурманящий, окутал Дуссе-Алиньский перевал.

Уже вечереет.

Поле со всех сторон огорожено колючей проволокой. По периметру стоят солдаты-охранники с овчарками. Автоматы на груди. Недалеко высятся какие-то строения и бараки. Это мехмастерские, пилорама, продуктовые склады, бетонный завод и больничный городок.

Тропинка бежит рядом с колючей проволокой.

С одной и с другой стороны поля, прямо напротив друг друга, толпа зэков и зэчек. Они не участвовали в празднике первого поезда.

Но они имеют к нему самое прямое отношение.

Лица зэков напряжены. Все они одеты в лагерные робы. Некоторые женщины с накрашенными губами и в цветных косынках.

Костя растерян. После такого красочного праздника, встречи с товарищем Сталиным и волнующей музыки. После замечательной песни в исполнении Сталины Говердовской… Вдруг услышать хриплый лай овчарок, мат конвойных и сдавленное дыхание сотен людей…

Слышны крики женщин:

— Эй, ты! Светленький! Да не ты, а тот, что стоит рядом! Ага, ты! Тебя как зовут?

— Меня? Меня зовут Толя! А тебя как?

— Меня зовут Полина. Работала агрономом в Переясловке. А ты по какой сидишь?

— По пятьдесят восьмой… По какой еще? Я из Николаевска-на-Амуре, работал сварщиком на судостроительной верфи.

— Шпион японский!

— Нет, германский!

Оба смеются. Возбужденно и нервно.

— Поля! А у тебя какие глаза?

— Голубые!

Кричит охранник:

— Прекратить, бля, разговорчики! Голубоглазые. Еще успеете наговориться. Ночь впереди.

Костя удивлен и встревожен. Спрашивает у Сталины:

— Это… Это что такое?

Сталина горько усмехается. Уголками губ.

— Это ночь любви, товарищ Ярков. За досрочную проходку тоннеля им обещана ночь любви. Сегодня она состоится. По сигналу ракеты откроют ворота. И зэки бросятся друг на друга. А сейчас присматриваются.

Костя обескуражен, удивленно качает головой:

— Как-то неправильно… Не по-человечески.

— А бабам рубить скалу — по-человечески? Ты что-нибудь знаешь, Костя, про женские лагеря?

Сталина рассказывает Косте:

— В моем лагпункте много женщин-инженеров, учительниц, библиотекарей, медсестер, агрономш и простых чертежниц. Как они могли подрывать могущество страны?! Если бы не они, мы не построили бы тоннель. А им в награду ночь любви. Людей хотят оскотинить. Они и так уже наполовину — не люди.

— Ты считаешь, что зэчки получили свои срока незаслуженно?

Сталина останавливается и смотрит в глаза -Кости:

— По большей части — да. Я не просто так считаю. Я знаю. Потому что у меня есть их личные дела. Под пытками их заставляли подписывать ложные показания. На отцов и мужей, на друзей и детей. И на самих себя.

— Кому это нужно?

— Френкелю и Сталину.

— Зачем?!

— Во-первых, дешевая рабочая сила. Чтобы строить мосты и тоннели, побеждать в войне. Во-вторых, идет борьба за власть. Сталин выкорчевывает своих врагов и тех, кто не одобряет его политики. В-третьих…

Костя закрывает ладонью ее губы.

— Товарищ старший лейтенант! Вы не боитесь говорить мне такое?

Сталина бросает вещмешок, Костя ставит аккордеон.

Сталина властно обнимает лейтенанта:

— Не боюсь! Потому что вижу — ты уже мой.

Костя валит Сталину на мягкий лапник кустов стланика. Расстегивает пуговицы на ее гимнастерке. Великолепные груди, освобожденные, сами ложатся в его ладони. Он жадно и нежно целует соски.

Гул толпы, оставшейся позади, на поле, нарастает.

Лают псы седой и палевой масти. Лают до рвоты.

Опять кричит Летёха. И опять звонко:

— Не напирать! Начнете сближение по сигналу ракеты! Даю очередь на предупреждение!

Раздается стукоток автоматной очереди.

 

До ухода на фронт у Кости был только один опыт по женской части — мимолетный и скоротечный. Он называл его боевым контактом. Со старшей пионервожатой в школе, где работала мама, Глафира Ивановна. На столе, среди вымпелов, горнов и барабанов, с оглядкой на незапертые двери, куда в любую минуту могли ворваться пытливые, не по годам, пионеры.

Правда, на фронте у него еще с одной было. Белокурая и плохо говорящая по-русски. Она работала на ферме у латыша-кулака.

На сеновале было хорошо. Пахло чабрецом, полынью и мятой.

Сталина отбивается от Кости:

— Подожди! До дома остался километр… По-шли, Костя, пошли! Нужно успеть до темноты в поселок.

На краю поселка они видят гранитный памятник.

Костя читает имя, отчество, фамилию, выбитые на гладком камне, — Георгий Михайлович Квадратов, главный инженер Дуссе-Алиньского тоннеля.

Вместо года рождения прочерк.

Есть точная дата смерти — февраль 1941 года.

— Я тогда еще здесь не работала. Но Георгия Михайловича знала — встречались по геологическим делам, — рассказывает Сталина. — Сколько он сделал для нашей стройки и для людей! Его похоронили как орденоносца. Прилетал из Свободного на похороны генерал Петренко, начальник Амурского лагеря. Солдаты дали залп из автоматов… На штольнях в тот день поставили рекорд — пять метров прошли с обеих сторон.

— Почему он умер? — спрашивает Костя.

— Его убил начальник охраны тоннеля Кондауров, — как-то очень буднично сообщает Сталина. — Квадратов влюбился в его дочку Нину. Она работала в библиотеке. Кондауров прознал об их отношениях. Кто-то из шестерок донес. Он просто пристрелил главного инженера.

— А дочка?

— А дочка потом отравилась. Она похоронена здесь же. Лежит рядом с ним.

Костя хочет спросить: а почему нет ее имени на обелиске?

Но не спрашивает.

Значит, так надо.

Почему-то так надо.

Неясная тревога, поселившаяся в его сердце на Дуссе-Алиньском перроне, возвращается.

В аккуратный домик, ладно оштукатуренный, с крепким крыльцом, они постарались пробраться незаметно, по одному. Так решила Сталина:

— Сосед у меня, Петрович, начальник охраны тоннеля. Такой зоркий. Спасу нет. Ну тот самый — Кондауров…

Костя потрясен.

— Его что — не арестовали?!

— А прямых доказательств и свидетелей не было. Весь лагерь знал, что Кондауров застрелил Квадратова, а давать показания боялись.

Костя вдруг понял: что-то большое и страшное надвигается на него.

На его жизнь и на его судьбу.

Как просто все было на войне. Передний край. Полуразрушенное здание, в комнатах которого затаились фашисты. Нужно часами смотреть в оптический прицел, выслеживая фуражку офицера с высокой тульей.

Вот она мелькнула. Задержи дыхание и плавно нажми на курок.

Еще одна зарубка на прикладе снайперской винтовки СВТ-40.

— Тебе надо с дороги помыться. Как войдешь в сенцы, справа на стене выключатель. Не удивляйся! У нас есть свое электричество. Фонтаны успел заметить?! Вода из горного ручья разгоняет турбину. У меня, знаешь, какие инженерши работают?! Кулибины! Да тазиком там не греми, он висит на стенке. Баню тебе топить не буду. Санька-сан приготовит нам баню по-японски.

— Кто будет таков, Санька-сан?

— Сейчас увидишь. Японский военнопленный. Они работают у нас на стройке. Вообще-то он Саньяма-сан, но мы уж так привыкли — Санька да Санька. Истопник, помогает мне по хозяйству. А вообще он самурай.

Ничего себе! Костя удивлен. Какие-то самураи на Дуссе-Алиньском перевале?!

Предчувствуя вопрос, Сталина поясняет:

— В прошлом году, сразу после победы над Японией, понагнали военнопленных. Этап шел за этапом. Слышала в управлении, что всего к нам на стройку-500 направили пятьдесят тысяч японцев. И пятьдесят на западный участок.

В дом скользнули друг за другом. Уже совсем смеркалось. Костя пробрался тихо. Не грохотнул алюминиевым тазиком на входе. Таежник, он привык свои шаги скрадывать. Да и на задания ходил, в диверсионных группах. Сталина уже стояла в комнате, распоясав гимнастерку и распустив волосы. Костя, не раздумывая, бросился опять целовать ее. Она отстранилась, показав в угол. В углу стоял маленький человечек, японец, в белой нательной рубахе и в таких же штанах. Метр с кепкой. В половину Костиного роста.

Прижал ладони к груди, послушно, как болванчик, кланялся.

Костя засмеялся и тоже поклонился. Передразнил японца.

Сталина представила:

— Константин Ярков, советский офицер. Возвращается с фронта. Саньяма-сан, японский офицер. Самурай. Временно в плену.

Санька по-русски говорил смешно:

— Оттин-на рад. Проходите, пазарста. Сейчас будем зрать римонник.

Сталина перевела:

— Он предлагает попить чаю с лимонником.

Косте японец не понравился. Ведет себя тут как хозяин.

Костя нахмурился и со значением посмотрел на Сталину. Сталина улыбнулась. Вот уже и приревновал. И восстановила статус-кво:

— Я попрошу вас, Саньяма-сан, приготовьте бочку Константину. Он — с дороги.

Санька снова поклонился и начал быстро действовать. Разжег печь, поставил на плиту два бака с водой, из коридора прикатил деревянную бочку, сделанную из клепок какого-то коричнево-рыжего дерева.

— Это не ёрка, — словоохотливо пояснил Косте японец, — кедр. По-японски сэйё-суги… Римонник зрать будете? Без риса!

Сталина поправила:

— Саньяма-сан, сколько раз я вам говорила — не жрать лимонник, а пить чай с лимонником. «Без риса» — он добавляет всегда, если речь идет о еде. Риса им не хватает… — пояснила она Косте.

Японец ощерился в улыбке, обнажив крупные -зубы:

— Васька — Ритёха мне говорир: «Санька, позри римонник! Отин-но всем музтина помогает!»

Довольный своей шуткой, Саньяма-сан глупо хихикнул. Сталина густо покраснела. Костя наконец-то понял. Допетрил. Проницательный японец уловил все с первого взгляда. Он готовил своей хозяйке и ее гостю тоже ночь любви. И заботился о мужской силе Яркова.

Пока закипала вода в баках, пока Сталина хлопотала на кухне, Костя достал из своего вещмешка янтарные бусы. Девушка на родине его не ждала. Ее просто не было. Матери и сестре он вез другие подарки. Отрезы на платья и пальто, платки, тонкие чулки и губную помаду. А янтарные бусы ему попались на рынке в районном городишке, у моря. Он обменял их на банку тушенки и пару пачек махорки.

Не зная сам — для чего. Просто очень красивые бусы — золотистые.

А вот и пригодились.

Сталина тихо рассказывает Косте:

— Отец у меня был замечательный… Он поднял бунт на корабле. Его судили и отправили, сначала в Иркутск. Там было много ссыльных поляков. Потом еще дальше, на сахалинскую каторгу. Потом они сбежали с другом, тоже поляком, Збигневом. Отец как-то смог устроиться конторщиком на таможню и тихо жил в Благовещенске. Перед революцией перебрался в Белоруссию, поближе к Польше. Но так никогда и не вернулся в свой Гданьск. Збигнев после Гражданской войны работал в Коминтерне. Звал к себе отца. Но папа не соглашался. Ссылался на болезни. В тридцать седьмом Збигнева арестовали. Отец вообще тогда затаился. Тихо умер перед самой войной, в сорок первом. Мама у меня простая и скромная. Но красивая. Вышивала гладью. И меня научила. Она вообще рукодельница. Работала на швейной фабрике.

Сталина улыбается своему, чему-то очень дале-кому.

— Я выучилась в Минске на геолога. Работала здесь на Ургале, в тайге. Мы искали уголь… Ну что еще? Фамилия моя Говердовска. Это потом мы стали Говердовскими. Зовут меня вообще-то не Сталина, а Силина — польское имя. Силина значит воинственная. В институте сразу приклеилось Сталина. Активная была. Комсомолка. Любила вождя. Вот и стали называть Сталинкой. Отец очень не хотел, чтобы я работала в органах. Тогда я еще ничего не понимала… В отделе кадров мне сказали: «Можешь считать, что тебе отдал приказ товарищ Сталин!» Я у них числилась как дочь политкаторжанина. Проверенная.

Она ерошит волосы на голове Кости. Костя снимает сапоги, разматывает портянки. Саньяма-сан куда-то тихо удалился. Спрятался, как мышка в норку. А может, Сталина отправила его в барак.

Сталина медленно расстегивает гимнастерку, стаскивает юбку и остается в белой рубахе.

— Хочу, чтобы ты знал: у меня был любимый человек… Он был старше меня на несколько лет. Работал начальником геологического отряда. Он погиб здесь, неподалеку. Провалился в линзу в вечной мерзлоте. Вытащили глыбу льда.

Костя убирает с лица Сталины волосы.

— Не надо, милая.

— Не подумай лишнего. У нас ничего не было. Хотели сыграть свадьбу. Не успели… Ты у меня будешь первым.

Костю обжигает. Он почему-то понимает, что сейчас ничего не надо.

Не надо задирать подол рубахи, валить Сталину на постель и мять ее податливое тело.

Надо действовать как-то по-другому.

Но как — Костя пока не знает.

Сталина через голову снимает рубаху. Обнаженная, стоит перед Костей.

Костя достает золотистые бусы. Свет они не включают. Кажется, что ожерелье светится в темноте.

Костя надевает бусы на шею Сталины.

— У меня нет любимой девушки… Так, были две случайные встречи. Так что, если по-настоящему, то вы у меня тоже первая, товарищ старший лейтенант.

— Все так говорят. Две случайные встречи… Ты уже опытный!

— Да не дрожи ты так! Я сам чего-то боюсь.

Сталина обнимает его, прижимается всем телом.

Медленно сползает и становится перед ним на колени.

Они лежат в постели рядом, укрытые одеялом под самый подбородок.

Сталина наклоняется над Костей:

— Ну вот скажи… Ну когда ты понял, что полюбил меня?!

— Ну когда… Я тебя заметил сразу! А потом ты берет сняла, и волосы рассыпались по плечам! Тогда, наверное…

— Это я специально для тебя головой тряхнула… Я же видела, что лейтенантик залетный прямо во все глаза смотрит! Я тебе понравилась? Ну вот скажи, что ты подумал про меня?

— Я подумал, что таких энкавэдэшек просто не бывает.

Сталина счастливо смеется.

— А потом, когда я взял тебя за руку в хороводе, словно ток электрический пробежал!

— Я тоже почувствовала. Но ты же не знал — умная я или… Какая?!

— А женщине умной быть обязательно?

— Видел на митинге теток в вуалях и с мушками на щеках?

— Я, когда тебя увидел, то на других уже не -смотрел.

— Это жены местных командиров. У них главная в жизни задача — получить отрез ленд-лизовского драпа на пальто и проследить, чтобы муж не бегал в шестой барак, к шалашовкам.

— Трудно, наверно, здесь женщинам живется…

— Трудно тем, кто скалу долбит. А у командирш по две зэчки на подхвате. Одна полы моет и грязную посуду. Другая снег чистит и печку топит. Барыни… А еще гадают, когда я не выдержу и сдамся Ваське.

— Кто таков?

— Здешний начкар. Считается завидным же-нихом.

— Сдалась?

— Разве ты не понял?!

Костя крепко обнимает Сталину.

— А я тебе… Сразу понравился?

— Нет. Какой-то, показалось, самоуверенный.

Сталина треплет Костин чуб.

— А когда ты заиграл на аккордеоне, мне захотелось петь! И потом, подошел и пригласил на танец. Я не хотела идти… Ноги сами пошли!

— Самоуверенный же!

— Нет. Я уже знала, что пойду за тобой… Скажи, а ты детство помнишь?

— Мало… Помню себя хорошо только с класса седьмого. А детство…

— А я помню… Выхожу на улицу — дома и деревья в инее! На калитке иней, на лавочке… Когда иней, значит, будет все хорошо и сказочно! И шапочка на мне смешная, с помпоном на макушке и длинными ушами. И жарко так в ней становится, что хочется тут же развязать!

— Слушай — точно! Сейчас вспомнил… Иней на деревьях! Хорошо и сказочно… И обязательно надо сосульку пососать!

— Ой, Костя! Мы совершенно забыли. У нас же вода горячая в бочку налита. Остынет! Хорошо, что ты про сосульку вспомнил!

Они забираются в кедровую бочку. Вот что такое японская баня! И начинают плескаться, как дети. Места хватает — бочка просторная. Сталина мылит мочалку, трет Косте спину.

Инстинктивно прижимается.

Костя чувствует груди Сталины.

Вдруг какой-то огневой росчерк освещает ком-нату.

Они оглядываются на окно. В небе висит красная ракета.

Слышен яростный гул толпы и лай овчарок.

Вот она и началась.

Ночь любви.

 

Когда, казалось, уже не было никаких сил ждать; когда зэки вцеплялись в колючую проволоку так, что из порезанных пальцев сочилась кровь; когда зэчки стали тихо повизгивать от подступавшей страсти; когда закончился табак в кисетах охранников; когда поп Климент, тот самый — в шапочке-скуфейке, поблагодаривший Летёху за доходягу-зэка, добитого на склоне трассы, закончил ладить из струганых жердей крест…

Вот тогда она и взлетела.

Красная ракета.

Многим показалось, что ракета зависла над склоном сопки.

Ворота открыли с двух сторон. Толпа хлынула. Некоторые лезли прямо по колючей проволоке. Зад-ние напирали на передних. Люди топтали друг друга, пробиваясь к центру поляны. Они еще толком не знали, что они там будут делать? Обниматься и целоваться?

Или хрюкать свиньями, рычать волками и реветь изюбрами? Пришел великий гон. Страсть совокуп-ления победила человеческие чувства и стала главной. В перекрестии лучей прожекторов возникла фигура Климента.

Он держал в руках рукотворный крест. Налетевший ветер трепал его седые волосы. Шапочку-скуфейку священник скинул. Или потерял в толпе.

Климент грозно пел молитву.

Ему помогали два тщедушных зэка-доходяги, лагерные юродивые.

Климент хотел прочесть Молитву покаяния и прощения. Слова ее он помнил с детства, когда помогал своему отцу — настоятелю православного храма старой станицы Казакевичи.

Особенно хотелось донести до обезумевших людей вот что:

Ты же, о Премилосерде Боже… избави от всякаго зла, очисти многое множество беззаконий моих, подаждь исправление злому и окаянному моему житию и от грядущих грехопадений лютых всегда восхищай мя, да ни в чемже когда прогневаю Твое Человеколюбие, имже покрывай немощь мою от бесов, страстей и злых человеков…

Даруй ми кончину христианску, непостыдну, мирну…

Злых человеков и грехопадений.

Как даровать им кончину мирную и непо-стыдную?

 

Как-то на Известковой Клименту удалось пристроиться в медпункт. Вроде санитара. Он никого не лечил. Мазал зеленкой гнойники, перевязывал раны и ссадины. А серьезных больных — тубиков, саморубов и мастырщиков (тех, что калечили сами себя) отправляли сразу в лагерную больницу. Так бы и сидеть Клименту на тихой и теплой должности. В медпунк-те исправно топили. И мерять температуру зэкам единственным градусником.

Но, как на грех, у местного кума заболела любимая собачонка. Непонятной породы. Он принес ее Клименту. Собачонка чихала и кашляла, а потом, ночью, захрипела и померла. Кум сильно опечалился. Лагерная тройка добавила отцу Клименту пятерик, за вредительство. Да ведь сам он и признался в том, что давал собаке пенициллин. Думал, как лучше.

И отправили святого отца строить Дуссе-Алиньский тоннель. Здесь он получил кличку Апостол и больше не испытывал судьбу.

То есть придуряться ему больше не пришлось.

Придурками на стройке-500, впрочем, как и в других лагерях, называли людей смежных, сопутствующих основному занятию — будь то лесоповал или отсыпка насыпи, профессий. Таких много. Повара, хлеборезчики, каптерщики, заведующие складами, дезинфекторы, попросту говоря — вошкобои, истопники, нормировщики, нарядчики, швеи, портные, уборщики, кочегары и сапожники.

Климент стал тачковозом. Посылали и на проходку. На выстроенных вдоль стен трапах-стапелях они рубили с помощью зубила и молотка, скалу. Никаких специальных инструментов, вроде отбойного молотка, у проходчиков не было. Непобедимый в духе, Климент умел успокаивать людей. И утешать их. Он вселял в них надежду.

К нему шли на исповедь зэки. В лагерях много людей, кто ищет утешения в вере. Исповедовал, конечно, тайком — по ночам.

То, что задумало лагерное начальство, или сам Френкель, Апостол называл не ночью любви, а дьявольской случкой. Через все шмоны и облавы, через лагеря, пересылки и этапы отец Климент пронес маленькую книгу, затрепанную уже, с выпавшими отдельными страницами. Книжица называлась «Молитвенный щит православного христианина». И была она выпущена в свет по благословению Его преосвященства епископа Задонского Никона. Брат в вере, Алтайский иеромонах Макарий, отдал Клименту книжицу в Хабаровской пересылке, на улице Серышева. «Тебе скорее и лучше пригодится!» — сказал отец Макарий.

Из окна их камеры был виден корпус штаба Дальневосточного военного округа. Стройный корпус из красного кирпича.

Макария отправляли этапом в порт Ванино. Значит, на Колыму. Двадцать пять лет получил отец Макарий. С конфискацией имущества и по нескольким пунктам 58-й. АСА, КРД и КРМ — антисоветская агитация, контрреволюционная деятельность и контр-революционное мышление. Так, языком аббревиатур, чтобы окончательно не запутаться в хитросплетениях 58-й статьи, зэки, вслед за следователями, стали коротко называть свои прегрешения перед государством. У Макария главные обвинения — вредительство и подстрекательство к бунту. Ну, может, еще СВПЖ — связи, ведущие к подозрению в шпионаже. Не с теми людьми встречался Макарий, не те проповеди читал. Из имущества у него остался «Молитвенный щит». Конфисковать молитвенник не смогли. Одно плохо. Как ни убеждал его отец Климент, иеромонах Макарий обрушился в уныние.

Великий грех — отчаяние человека!

Макарий точно знал, что с Колымы он уже никогда не вернется.

Спрятавшись в затишке, за поленницей дров, Климент долго искал нужную молитву. Да темновато уже было. Пришлось спичками подсвечивать. Нашел. Молитва называлась: «Мученице Фомаиде Египетской».

Там вот что давным-давно вышло, в Египте.

Молодая женщина Фомаида приняла смерть, сохранив супружескую верность. В пятнадцать лет она вышла замуж за рыболова. Жили хорошо, по-доброму. Муж рыбачил, Фомаида молилась. Дело происходило в Александрии — в 420 году. В семье мужа ее любили за кротость, доброту и целомудрие. Однажды муж ушел ночью на рыбную ловлю. Старик-свекор, ослепленный красотой Фомаиды, стал склонять ее к греху. Фомаида увещевала старика. Но чем больше она сопротивлялась, тем сильнее распалялся свекор. Снял со стены меч и стал угрожать невестке. Тогда она сказала:

— Если ты даже рассечешь меня на части, то я все равно не соглашусь на грех. Сотвори крестное знамение и уйди. Твой замысел внушен тебе сатаною.

Старик убил Фомаиду. Разрубил ее тело надвое.

Преподобный старец Даниил-отшельник велел монахам ближайшего монастыря похоронить мученицу в монастырской усыпальнице. Монахи зароптали: «Как можно хоронить женщину вместе с отцами святого ордена?» Преподобный сказал им: «Эта отроковица — мне и вам мать. Она умерла за чистоту!»

Мощи святой Фомаиды были перенесены в Константинополь. Их видел русский паломник -иеродиакон Зосима. Еще Фомаиду называли Александрийской.

Может, сказка из глубины веков.

Может, святая истина.

Климент в нее верил.

Климент молитву выучил.

Память сохранил отменную.

И сейчас он ее пел. Молитву мученице Фомаиде.

Потому что вокруг себя отец Климент только и видел, что одних мучеников.

Молитвы, Климент знал, читают. А поют псалмы. Хотя, между прочим, тот же святитель Феофан заметил про молитву: «Никогда спешно не читайте, а читайте будто нараспев… В древности все читаемые молитвы брались из псалмов… Но нигде не встречаю слова “читать”, а везде “петь”.

Климент научение Феофана запомнил.

И решил сегодня молитву спеть.

И он пел. Как будто стоял на клиросе.

О, всехвальная мученице Фомаидо!

Услыши нас, молящихся тебе, и якоже древле боримии от плоти целительницу тя имеяху, по дарованней тебе от Бога благодати, сице и ныне прибегающим ко предстательству твоему подаждь отраду и освобождение от плотской брани, и целомудренное житие, и незазорное в супружестве и девстве пребывание твоими Богоприятными молитвами всем исходатайствовати потщися, яко да телеса наша храм живущего в нас Святаго Духа будут!

Подхватили, своими тоненькими тенорками, двое блаженных. Доходяги.

Они пробавлялись уже редкими подаяниями. И траву ели.

Как только выучили и запомнили слова?!

Помози нам, да не погибнем со страстьми и похотьми нашими, но да управимся умом нашим во всяком благочестии и чистоте.

Толпа возбужденных зэков не слушала творящих молитву.

Крест выбили из рук Климента и растоптали.

Осиновые жердочки только хрустнули!

Отец Климент раскинул в сторону длинные и костлявые руки.

Так и пошел на толпу. Апостол.

Он сам стал Крестом. Такое случалось в церковной жизни. На Анзере — одном из Соловецких островов береза выросла в форме креста.

На том самом месте, где расстреливали братию.

С ближайшей вышки раздался одинокий выстрел.

Раненный в плечо, священник упал.

Может, и знал, что придется принять муку.

Без жертвы нельзя остановить безумие.

Приподнявшись на руке, отец Климент возопил:

— Вы не звери… Вы — люди! Не рвите себя на части. Разговаривайте, беритесь за руки. Трогайте друг друга руками. Излечитесь от дьявольской скверны! Надобно ловить человеков… Иначе уподобитесь скотам!

Отец Климент наставлял паству.

Ишь, чего удумал, поп!

Когда это люди излечивались от касания друг друга руками?

Подскочили два охранника и за ноги уволокли Климента.

Кровавый след тянулся за проповедником.

В рапорте начальнику Дуссе-Алиньского лагпункта конвойный напишет: «Осужденный по 58-й статье УК священнослужитель Климент (Курганов) вел запрещенную религиозную пропаганду и мешал проведению мероприятия».

Явно писал под диктовку кума.

Вот они и сошлись в схватке один на один.

Отец Климент и вохряк. Сталинская власть и человеческий закон. Одни называют его нравственным запретом, религиозным табу. Другие — верой. Не имеет значения. Тут важно другое. Власти нужно всегда доказать, что она, даже самая циничная, от Бога. И поэтому она выше морали. И ее мероприятия (допросы, пытки, самооговоры, доносы и расстрелы) не могут оспариваться и осуждаться какими-то попами. Да и вообще кем бы то ни было! Апостол не покорился администрации Дуссе-Алиньского лагеря. И даже власти. Он не покорился самому Богу!

Потому и раздался выстрел с вышки.

Жизнь любого человека 58-я накрывала смертным саваном.

Лагерный лепила Лазарь Ефимович Ревзин пулю из плеча Климента вынул. Первый ручеек медиков — фельдшериц, медсестер, терапевтов и хирургов к тому времени уже потек в Бамлаг. В 47-м он превратится в полноводную реку. Лазарь сказал: «Заживет как на собаке!» Пуля брякнула в плошку. Лазарь знал, что говорил. На пилораме под Селихино ему оторвало полноги. Пилорама первой марки «Коммунар» была старенькой уже. Без защитных хомутов и кожухов, с ржавыми, но остро заточенными, круглыми дисками-пилами. Лазарь хотел разжиться парой свежих досок, чтобы подновить свою комнату-норушку в медпункте. Вот он и явился, заранее договорившись с бригадиром пилорамщиков. Подслеповатый, в старорежимном пенсне, Лазарь поскользнулся на весеннем льду. Повело его как-то боком. Хорошо, что бригадир успел выхватить. Могло всего Лазаря исполосовать в кровавые лоскуты. Пилораму выключили. Бригадир, конечно, испугался. Теперь его будут судить за нарушение правил техники безопасности, и лагерная тройка накинет к сроку. Как избежать огласки и не выдать бригадира?! Лазарь сам себе перетянул ногу под коленом и уркаганской финкой, прокаленной на костерке, обрезал лохмотья мышц, выковырял осколки костей и обработал рану.

Только потом потерял сознание.

Повалился боком на кучу свежих, желто-сливочных опилок.

После операции в Комсомольске его послали врачевать зэков на Дуссе-Алине. Аккуратный протез на культю Лазарю выстругали местные умельцы. Выстругали из сухой липы.

Липа самый подходящий материал для безногих.

Да что там Лазарь!

На зоне кладовщиком работал безногий бандеровец Мыкола, Николай Степанович Гринько. На всей трассе, от Совгавани до Ургала, не было лучше каптерщика! Свой накачанный торс он, как ловкая обезь-яна, бросал по стенкам стеллажей на складах и по стоякам зэковских нар-вагонок. По полам бараков и по тротуарам зоны лётал на подшипниковой каталке. Отталкивался ловкими чурбачками, обшитыми кожей-кирзой. Они были похожи на утюжки. Утюжком же мог въехать в зубы несговорчивому москалю. Большой авторитет имел на зоне Мыкола. Только проходчики ему не подчинялись. Держали шишку. Потому что работали неистово. «Двойную пайку отдай, начальничек! Две нормы — как с куста…»

А сидел Мыкола все по той же 58-й.

Бандеровец он и в тайге бандеровец.

Сам себя подорвал на мине.

Поставил в сельсовете под крыльцом, да и забыл. Присел перекурить.

Иногда они встречались, еврей Лазарь и хохол Мыкола. То по хозяйственным делам пересекались на центральной вещевке, то вместе ужинали в столовой для придурков. Вместо приветствия Мыкола произносил заветное: «Эх, жиды-жидочки!» Лазарь отвечал достойно. То есть интеллигентно, как и положено врачу-вредителю: «Ни зъим, так надвкишу!» Имелся в виду анекдот про кучу яблок и природную жадность хохлов.

Потом они садились рядом. Лазарь отстегивал с культи протез. Помогал забраться на лавку Мыколе. Хотя тот и без посторонней помощи мог взобраться. На любое дерево в тайге он взлетал, как рысь.

Но таковы были правила игры, ими приду-манной.

У Мыколы и Лазаря была какая-то своя, потаенная, гордость.

И ее нельзя было назвать ущербной гордостью инвалидов.

Хлебали чуть ли не из одной чашки.

Мыкола угощал Лазаря жаренной на сале картошкой.

Нравоучительно приговаривал:

— Свинку жиды не кушают!

Лазарь отвечал:

— Только за ушами трещит. И пейсы развева-ются!

Оба весело хохотали. Шутили так.

У каптерщика всегда были лучшие на зоне продукты.

Лучше даже, чем у начальника лагпункта.

Но, кажется, нам настала пора вернуться в ночь любви?

В какие сумраки тоннеля на краю света мы забрели, покинув на простыне цвета придорожной пыли (местная больничка других не имела) безутешного Апостола? Никакие лирические отступления не смогут вместить всех невероятных историй бытия зэков стройки-500.

Что там дальше-то, в объявленном администрацией дуссе-алиньских лагерных пунктов мероприятии, происходит?

То ли молитва Климента, то ли грозный вид его — живого креста, а скорее всего, выстрел с вышки остановил безумие алчущей толпы.

Берите друг друга за руки.

Кто-то был уже знаком — перебросились словечком на этапе, сталкивались на складах, на бетонном заводе. Кто-то высмотрел понравившееся в толпе, симпатичное лицо. Зэки и зэчки разбредались парами.

Свального греха не случилось.

Что-то поняли люди. Не превратились в зверей.

Зажигали костерки на поляне. Кипятили чай, варили картошку. Многие потянулись к баракам и серым промзданиям, стоящим неподалеку на склоне сопки. Там легче было найти заветный уголок, спрятаться от людских глаз.

А кто-то прямо на нарах мастерил шалаш.

С трех сторон занавешивались простынками.

Не отсюда ли пошло шалашовка?

Начальник Дуссе-Алиньского тоннельного отделения Амурского лагеря М. А. Рацбаум свидетельствует: «Мы прошли более 1800 метров и сбойку тоннеля дали на 2 месяца раньше срока, назначенного народным комиссаром. Три дня и три ночи оба лагерных пункта отдыхали. Три ночи женщины спали с мужчинами».

Много чего там было.

Много всякого.

Но мы восстановим лишь один. Может быть, пару эпизодов.

У костерка, обхватив колени, сидит совсем еще девчонка. Лет, наверное, восемнадцать. Рыженькая, лицо в коричневых веснушках. Присела год назад. Ночью с братом и сестрами собирали колоски в поле под Биробиджаном. Оказалось, что подрывали экономическую мощь страны. Трое это уже ОПГ — организованная преступная группировка. Шайка. Десять лет лагерей. Брата отправили, кажется, на Колыму. А сестренок на малолетку — колонию для несовершеннолетних преступников. Ее же саму, этапом, погнали на стройку-500. Там рыли очень секретный тоннель. Веснушка еще ничего толком не знала. Ни любви, ни ласки, ни первого поцелуя. Старшие тетки, поварихи и ложкомойки, с которыми она работала на кухне, убеждали: само получится! Только сильно не сопротивляйся и не сжимай ляжек. До спазм в животе.

Сами они на ночь любви не собирались: «Куда нам, уродкам!»

У многих от тяжелой физической работы в штольне повыпадали матки. Патология, которая при начальной стадии корректируется ручным вправлением. Но чаще всего устраняется хирургическим путем.

Груди у зэчек втянулись, обвисли серыми, словно наполненными пеплом, мешочками. Прахом былой любви. Ключицы выперли какими-то ведьминскими, прямо средневековыми, крючьями.

Ягодицы обвисли безобразными складками.

Как у персонажей со страшных картин Босха.

Или Брейгеля.

Ну не Рубенса же!

Картины художников Веснушке потихоньку, чтобы не засекла завучиха, показывал учитель. Он в их кружке рисования, при городском ДК, вел занятия по истории искусств. Было ему, наверное, лет сорок. Веснушке он казался пожилым. Ну, а тетки-товарки попали на кухню потому, что в тоннеле работать уже не могли. Но зато про любовь они знали все!

Велели Веснушке подкрасить губы вареной свек-лой.

Она и подкрасила.

Он — техник-смотритель с узловой станции Облучье. Неподалеку от Биробиджана. Почти что земляки. Он, проще говоря, путевой обходчик. Чуть за сорок. Теперь-то уж Веснушка знает точно — не пожилой еще!

Называет себя путей Стоятелем. Неправильно перевел железнодорожную стрелку. Грузовой поезд с химикатами в цистернах сошел с рельсов, рухнул под откос. Жертв в кабине машиниста не было, но крушение затормозило на полдня график движения всей ДВЖД. Чистая десятка. С полным поражением в правах. На зоне уверовал в Бога. Да ведь Климент и указал путь… Как-то вечерком, у вороватого костерка, читал Апостол православную молитву о новопреставленном рабе божьем: «Буди ей, о Всемилостивая Госпоже Богородице, заступницею и защитницею от воздушного князя тьмы, мучителя и страшных путей стоятеля…»

Обходчик сказал: «Страшных путей стоятель. Это про меня!»

Климент замахал на него руками: «Окстись, скаженный! Не наговаривай на себя. Грех великий! Это про диавола».

Обходчик усмехнулся: «Мне на следствии следак сказал, что от пролитых химикатов целая деревня вымерла… Шмелевка. Врал он, что ли?!»

Веснушку Стоятель заметил сразу. У него жена Верка, рыжая красавица, в нее полдепо Облученского ходили влюбленные. А она выбрала его.

Тихого и послушного.

Поэтому он и заметил рыженькую, Веснушку. Сразу накатило. Вспомнил Верку. Стоятель взял Веснушку за руку и выдернул из толпы. А она и не сопротивлялась. Прижимала к груди баночку меда, купленную в ларьке у Володьки, бывшего матроса базы КАФ —Краснознаменной Амурской флотилии, ссученного блатаря.

Веснушка постоянно думала о том, как сделать так, чтобы не сжимать ноги?

Сло€ва ляжки не только произносить вслух, но даже и думать о нем, было невозможно. Стоятель наломал веток стланика, расстелил добротный бушлат — недавно выменял на кожаные перчатки. Усадил Веснушку, развел костер и приладил закопченный чайник. Они устроились на берегу ручья, в распадке. Вокруг никого не было. Только поодаль, где начиналась вахтовая просека, слышался женский смех.

Там чаевничала и крутила любовь другая парочка.

Веснушка протянула банку с медом:

— Вот… Это тебе. Купила в ларьке, у матроса.

— У Володьки-то, — добродушно усмехнулся Стоятель, — он и у нас торгует. Разбавляет мед водой… А у тебя, я гляжу, совсем прозрачный. Не мутный. Ну, а я хлебушка прихватил. Мы с тобой как сговорились, да?

Он засмеялся и погладил ее по щеке.

Веснушка вздрогнула и сжалась.

— Я это… У меня никогда не было! Только ты не переживай! Я… Я…

Его как обожгло.

Ведь она ему в дочки годится.

Как страшно устроен мир!

Как жить-то теперь?!

С поездом, опрокинутым во мрак. С вымершей деревней Шмелевкой. С девчонкой, которую никто еще не целовал. С рыжей женой — Веркой, которая успела крикнуть ему в коридоре общаги, когда уводили: «Я тебя дождусь, ты плохого там не думай!»

А шмели, во сне, все кружат и кружат над васильковым полем.

И никак не хотят улетать.

Каждую ночь он просыпается в холодном поту.

Надо молиться…

Правду говорит Климент. Остается одно — молиться!

Умри ты сегодня, а я умру завтра… Вот акафист его новой веры.

Стоятель рухнул на колени.

Запрокинул лицо в небо, на котором уже высыпали звезды.

Звезды здесь были крупные.

И было их много.

Каждая — по кулаку.

Сколько он молился, неумело, но искренне, Стоятель не знал.

Он словно забыл обо всем на свете.

И даже о той, за которой пришел.

Кто-то тронул его за плечо. Он оглянулся.

Веснушка, обнаженная — телогрейка на плечах внакидку, одной рукой прикрывала две острых де-вичьих груди, другой протягивала кружку с заваренным чаем.

Он спросил:

— Тебя как зовут?

— Любка…

— А меня — Сергей. Замерзнешь, Любка. Иди сюда.

Оба увидели, как упала с неба звезда, прочертив огненным хвостом своим путь до горизонта.

Двое других. Уже опытные.

Он — бригадир фаланги бетонщиков в заводе, что притулился к скале.

Она портниха, заведует мастерской. Может и ватник залатать, который, кажется, уже и латать негде. Заплатка на заплатке. А может и новую гимнастерку справить. Да хотя бы тому же Василию. Летёха недавно стал старшим лейтенантом. И заказал из английского сукна, цвета нежного хаки — почти оливкового, фасонистую гимнастерку. С голубым кантом и с красными петлицами на воротничке. Нет уже НКВД и форма другая, с погонами-дощечками на плечах. Но форсит Летёха, устав нарушает.

Ургальский сокол, бериевский сапсан! Хрустнет портупея, как расправишь плечи и одернешь гимнастерку под ремнем. Тэтэшка на ремне, в кобуре кожи цвета беж. Почти из замши.

И для шика на руках, даже летом, перчатки.

Эх, эх!

Вася хочет понравиться недотроге, начальнице лагпункта Сталине Говердовской. Красавице с голубыми глазами и пшеничной гривой волос. Зэчки зовут Сталину биксой изюбровой. Говердовская — гордая полячка. Блюдет себя строго. Василия на пушечный выстрел к себе не подпускает. Говорят, что хранит верность утонувшему в болоте мужу, начальнику геологического отряда. И кого, спрашивается, ждет? Генерала на белом коне? Дождется интенданта Савёнкова из Свободного, ухаря с немигающими глазами. Ходит и тужится Савёнков так, как будто все время в уборную хочет. По-большому.

Вот Летёха и решил покрасоваться перед биксой в новой гимнастерке. А что, молодой еще, пусть красуется! Может, не таким злобным будет.

Говорят, что на допросах Летёха — зверь! Тяжелым папье-маше несговорчивым зэкам крошит суставы пальцев.

Сама Зина (портниху зовут Зиной Семиной) сидит за растрату пошивочного материала — 200 метров. ПЗ и ВАТ. Всё вместе на 10 лет потянуло.

Легко расшифровывается. 200 метров пошивочного материала. Катушка ниток, которую недосчитали пришедшие в ателье ревизоры. Пришли они не сами, а по наводке органов. Молодая Зина Семина, по образованию технолог швейного производства, заведовала ателье в Хабаровске. А пришли ревизоры после правильного сигнала. Товарищ Семина, дочь видного пограничника — героя ХалкинГола, принимая заказчиц, демонстрирует им в иностранном журнале французские модели платьев. И хвалит не русские швейные машинки. Вот тебе и ПЗ — преклонение перед Западом. И, как следствие, ВАТ — восхваление Американской техники. Правда, тут недоразумение вышло. Зупинка — как потом, походя, заметил прокурор. Зина хвалила швейные машинки «Zinger», а они не американского производства — немецкого. Ну, да, впрочем, такую мелочь во внимание не приняли. И зачли на полную катушку. На те самые 200 метров ниток, которые на складе недосчитались. Одной видной заказчице, жене командующего Дальневосточным пограничным округом, Зина такое платье, по французским лекалам, сшила. Помощник командующего (капитан в очочках) платьем сильно восхищался, подробно расспрашивал. Просигнализировал куда надо.

Жену главного пограничника в Хабаровске, обладательницу французского платья, пока не тронули. Но на заметку взяли.

А Зину расспросили подробно.

Чего она так восхищается закордонными шмотками? И откуда иностранные журналы мод? Папе передали? Из Харбина? Эту ниточку, связь с заграницей, решили пока не тянуть. Папу тоже оставили про запас.

Да ведь у дочки ПЗ и ВАТ налицо! Для 58-й хватало с избытком.

А было в ходу еще и ВАД — восхваление американской демократии. Не зря Иосиф Виссарионович поморщился на митинге, когда Рацбаум Максимилиан докладывал: «Для вентиляции применены установки «Сирокко № 6» и «Женест Гершер». Бельгийский двускатный способ проходки штолен, германская технология… «Ишь, разговорился. Черт его дернул за язык!»

Зине, наверное, лет тридцать. Она сохранила стать и цвет лица. Про таких говорят — ядреная. А по-зэковски рублевая. Все женщины, поступавшие этапами в лагеря, делились на три категории — руб-левые, полурублевые и пятиалтынные. То есть цена последних 15 копеек. Претенденткам устраивали смотр. Сейчас бы сказали, кастинг. Загоняли голых в баню, по одной. Пропускали по длинному коридору. Начальники стройки и старшие офицеры, начальнички поменьше и придурки на хлебных должностях разглядывали поступивший женский этап. Делили товар между собой.

Редко кому из сохранивших красоту и женское обаяние удавалось избежать участи наложниц. А оно ведь и выгодно? Целее будешь.

Потом уже разбирали полурублевых. Пятиалтынные в расчет не шли. Даже доходяги на них не зарились. Да и куда уж им было зариться, онанистам и фуфелам. Подрочил в кулак за углом барака и — спать!

Онанистов в бараках, на вагонках, не жаловали.

Гнали на самый низ нар и в угол, поближе к па-раше.

Между прочим, молодых и красивых женщин в Бамлаге было достаточно. Женщины легче мужчин переносят голод и тяготы. И работают они, зачастую, эффективнее. Недаром на проходке Дуссе-Алиньского тоннеля женский лагпункт два года подряд стабильно показывал высокую выработку на штольнях. И поселок у них был лучший.

Покровители старались перевести своих новых подруг на легкие работы: прачками, поварихами, уборщицами, швеями — как Зина. Или, как Аня Пересветова, чертежницами, машинистками и делопроизводителями в инженерный барак.

И теплее там, и сытнее.

Попадались, правда, и откровенные лярвы. Но на Дуссе-Алине редко.

Дружок Зины, крепкий и лысый Захар Притулов, бригадир фаланги бетонщиков. Сейчас бы сказали бойфренд. Да какой из Захара бойфренд? Недобрый взгляд исподлобья, широкие и накачанные плечи, огромные узловатые кулаки. Кожа на руках шелушится до красных пятен. Экзема. Лазарь Ефимович говорит — на нервной почве такая болезнь.

Не лечится.

У Захара с Зиной один раз уже было. Правда, наспех.

Познакомились неожиданно, Захар получал партию перелицованных бушлатов для чумаходов. Он так называл своих работяг, вечно извозюканных в бетоне. Зину он завалил на матрац тут же, на складе.

Охнуть не успела! Но сразу стало ясно — понравился ей Захар.

Переписывались часто. Да ведь потом сколько пришлось сил потратить, чтобы не перехватили вороны-вохряки! Сам майор Савёнков, интендант из управления, не только на Аню-чертежницу, но и на Зину-швею глаз свой желтый положил. Они по делам сходились на вещевке — складах, где хранилась бэушная одежда. Сначала до Захара дошли слухи, а потом Зина письмо передала через блатных, маляву, мол, открыто предлагает, но пока не трогает и без угроз.

Пришлось идти на поклон к Мыколе Гринько, каптенармусу.

Мыкола, бандеровец недобитый, хохотнул:

— Дывись, Захарка, яка смешна у нас с тобою вышла жизнь! Пока ты румын гонял, я на Западной Украине сельсоветчиков ерошил. Застудись они в душу! По отдельности ро€били… А теперь мы с тобою на одном производстве. Я по снабжению кумекаю, ты по бетону. И вот ты приходишь и просишь меня помочь. Шоб твою бабу не замали! Я тебе так скажу: ворон ворону глаз не выклюет!

Захар промолчал. Что тут возразишь? Не очень-то и удачно ерошил сельсоветчиков Мыкола. Самому обе ноги оторвало. Да ведь и он, капитан-сапер, инженер по мостам и переправам, угодил вторично в лагерь не очень грамотно. За пораженческие настроения.

А кто-то, сильно умный, хоть однажды в лагерь грамотно угодил?

Захар — повторник. Солженицын, сам получивший срок примерно за те же пораженческие настроения, называл таких, как Захар, недобитыши. Оттянули первый срок, вышли на волю и попали в руки советского правосудия вторично.

Воевал Захар на 2-м Украинском фронте. Сначали они рассекли немецкую группу армий «Юг», потом освободили Молдавию и Румынию. Потом «Юг» полностью разбили и вышли на Будапешт. И Будапешт взяли! Впереди были Чехословакия, Австрия, Вена… Уже было понятно, что Красную армию ничем не остановить. Рукой подать до Берлина.

Дернул черт капитана Притулова заспорить в штабе со своим командиром. Отличным венгерским вином токай, из винограда с плесенью ботритис, отмечали победу. Захар, разгоряченный вином, высказался: дальше, дескать, наступать не надо! А надо поднакопить сил, перегруппироваться и пойти уже широким фронтом. До самого Парижа!

Начальник штаба внимательно посмотрел на -Захара.

С личными делами своих подчиненных он был знаком.

— Все-таки вы, батенька, недобитый троцкист… Льву-то Давидовичу Бронштейну мировая революция до смерти снилась!

Захар как споткнулся.

Не случайно политрук употребил ленинское словечко «батенька». Ох, не случайно… И начитанность свою проявил. Знает, что настоящая фамилия Троцкого — Бронштейн. Лейба Бронштейн.

Первый раз Притулов, националист и троцкист, сел в 39-м. Освободили в 42-м, восстановили в звании и отправили на Украину. Там как раз, на юго-западном направлении, Степной фронт преобразовывали во 2-й Украинский. Воевал Захар прилично.

Боевой орден уже украшал его грудь. И вот поди ж ты…

Захара понесло. Никак не мог остановиться. Пробовал сыграть в обратку:

— Да при чем здесь Троцкий! Он уже получил свое. По заслугам. Тут, товарищ майор, дело в стратегии, а не в тактике!

Думал, что еще можно что-то поправить.

Но понимал, не проканает… Поздно спохва-тился.

Начальник штаба подозрительно быстро с офицерской пирушки удалился.

А они потом еще пили «Фурминт», «Шаргамушкоталь» и «Харшлевелю». С незабываемым виноградным вкусом. Отполировались, конечно, спиртиком, принесенным артиллеристами. У тех всегда было. Прицелы протирали.

Наутро Захар проснулся с головной болью и от голосов посторонних. В его письмах и дневниках уже копались особисты. Искали подтверждение пораженческим настроениям. И нашли, конечно! Как же не найти… Еще не отправленное письмо сестре в Киев, где он писал, что венгерские крестьяне живут, не в пример украинцам, лучше. Цивилизованней и чище. Земляных полов в их домах нет.

И показали ему в военной контрразведке стратегию вместе с тактикой.

В Смерше били Притулова по почкам.

А закарпатский бандеровец Мыкола Гринько говорил троцкисту и пораженцу Притулову о другом. Вот они, два мужика с Украины, воевали по разные стороны баррикад. Один за советскую власть, другой — против… И чего добились? Оба в лагере. Один ворует шмотки и продукты, другой бетоном приторговывает. Кумекают и петрят.

И ради чего проходит их яркая жизнь?

— Ты, Захарка, зря не ерепенься, — сказал хитрый Мыкола, — гонор не кидай! Мы твоей жинке поможем! Мы интенданта-филина, или как его там — совёнка, от Зинаиды отвадим.

Первая жена Захара ушла от него еще в 39-м. Развелась сразу, как только Притулова арестовали. Скрылась на Черниговщине и двоих дочек увезла. Правильно, наверное, сделала. Чтобы самой не оказаться на этапе, а дочек чтобы не отправили в спецприемник для детей врагов народа. По девочкам-близняшкам Захар скучал. Они ему снились.

В кудряшках, обе с белыми бантами и в мат-росках.

Слово свое Мыкола сдержал. Больше интендант Савёнков к Зинаиде не прицукивался. Не подходил даже. Вот какая власть была у каптерщика Гринько!

Захар попросил Мыколу:

— Можешь рассказать, как ты с майором договорился?!

Гринько построжал:

— С такими уже не договариваются… Двое моих хлопцев, с финарями, в офицерском нужнике, под очком, гражданина интенданта дождались. Как нужду он справил, так и прихватили его за яйца… Ножичками пощекотали. Да. Ну, слегка испачкались в говнеце. Обосрался майор. Зато сразу понял, кого ему не надо водить на распалку. Чтобы остаться при своих мужских интересах. И не пикнул даже! Пукнул — да… Кто ж без греха?!

Захар подивился изобретательности уголовников, подручных Мыколы. Теперь он хотел знать, что попросит за услугу Гринько.

Хохлы на халяву, тем более на зоне, ничего не -делают.

— Ты, Захар, с Зинаидой поговори. У нее там портних много. Мне, калеке, много ли надо? Раз в месяц на склад подъеду… Они ведь у нее ловкие, бисовы дочки! Я как-то раз наблюдал. Иголки так и мелькают в руках, так и мелькают! Не все же тоби, друже, одному жировать… Маркоташки опять же. А я, глядишь, им хлебца с маргарином подкину. Мы хороший маргарин получили, американский.

Маркоташки, на лагерном жаргоне, груди женские.

Многим портнихам даже понравился могучий хохол-обрубок.

В лагерной иерархии он дошел до высшей точки.

Сам уже не брился.

Не каждой шестерке доверишь свое горло.

Его брил ларечник Вовка, тот самый, что конфеты и разведенный мед продавал. Опасную бритву он правил на офицерском ремне.

Бритва в руках Вовки тонко пела. И шелестела по щетине.

Начальник лагпункта был вторым в очереди на бритье.

А посылки Мыколе приносил почтарь, дядя Коля Бородин.

Чалдон из местных.

На склад, к портнихам, Мыкола повадился.

Гораздо чаще, чем договаривались.

Месяца через два он сам явился к Захару. Притулов понял — вот сейчас он попросит настоящую оплату за свою услугу.

Прямо на бетонный узел приехал.

Пришлось толкаться на коляске в горку.

Присели перекурить.

Мыкола показал Захару чертежик — схрон-бункер. Все же бандеровское прошлое не давало ему покоя. Стенки бункера надо было отлить из бетона, обшить хорошей доской, поставить стол, топчан и печку-буржуйку. А трубу вывести так, чтобы дым не клубился над сопкой, а стелился по-над берегом, по ручью в распадке. Ловко придумано! И конвой не найдет, и кум не высчитает. Если не заложат стукачишки.

Бункер, как землянка, по проекту прятался в высоком здесь и обрывистом берегу, укрытый дерном, кустами тальника и багульника.

Проект бункера чертили свои инженеры-хохлы из тоннельного управления.

— А зачем бункер? — спросил Захар.

— Тю! — удивился Мыкола, — простой ты парень, Захарка! Хотя и с высшим образованием. Перво-наперво баб водить будем. Чего по углам жаться?! А на рывок соберемся… Где продукты копить?

— Ты-то как на рывок пойдешь?! — усмехнулся Захар.

Подначил калеку.

Пойти на рывок, по-лагерному, уйти в бега.

— Все продумал. Вы меня на специальных носилках, по очереди, за спиной понесете! Как в рюкзаке. Я потом с каждым рассчитаюсь. Деньги есть. Лишь бы до Ургала добраться… Или сразу до Известковой.

Вот как любил волю Мыкола.

Захар понял: Мыкола уйдет.

Бункер они ему построили.

Теперь в этот бункер Захар и привел Зину.

Накануне с земляком договорился. Мыкола приказал:

— Сильно не шуруди! Особенно под топчаном. Я там кое-чего уже заначил.

Захар знал, как открыть дверь-щит, обложенный дерном.

Зина приятно удивилась чистоте и травяному запаху в схроне.

Пахло полынью, мятой и чабрецом. Сухая солома шуршала под ногами. Захар включил свет. В бункере была батарея-аккумулятор, танковая, она давала надежное, правда — в полнакала, электричество.

Зина бросилась Захару на шею:

— Как здесь хорошо! Давай здесь будем жить три дня и три ночи!

Захара уже колотило.

Он расстегивал на Зине зэковский бушлат.

Полез под вязаную кофточку.

Дышал хрипло.

Зина целовала его в бычью шею, шептала:

— Подожди, миленький, я сейчас, я сама…

Вдруг словно какая-то жила лопнула в Захаре. Он обмяк. Напряжение последних часов, а может, и дней, сыграло с ним дурацкую шутку. Надо как-то сказать Зине. Вернется мужицкая сила! Никуда она не денется.

Но Зина уже сама все поняла и ловко вывернулась из рук Захара:

— Подожди, милый… Мы все успеем. Целая ночь впереди. Здесь можно вскипятить воду?

Захар засуетился:

— Конечно, вот же печка. Да и поесть надо чего-нибудь сварганить! Что ж мы так-то — сразу… Как он говорил? Берите друг друга за руки!

— Кто говорил, Захар?

— Поп этот, Апостол. Который бежал к нам навстречу по полю с крестом и пел молитву.

— А я и не заметила.

— Ну его еще охранники потащили, раненного. Часовой выстрелил с вышки.

— А что он хотел, Апостол этот?

— Он кричал, чтобы мы не превращались в зверей. Грозил божьими карами.

— Мы и не превращаемся.

Зина проворно сновала по бункеру.

Уже потрескивала дровами буржуйка, закипал котелок с водой, на столе появилась скатёрка — кусок белой простыни.

Захар с удовольствием наблюдал за Зиной.

Какие бабы все-таки красивые и ловкие! Бандитский схрон преображался на глазах. Из брезентового мешка-сидора Зина достала простенький халатик и переоделась. Шутливо приказала ему: «Не смотри!» А он глядел во все глаза, давно отвыкнув от женских плавных движений. Как хорошо она поправляла бретельки лифчика. На столе появились чашка и две кружки, горка сахара — кусочками, горстка слипшихся конфет-подушечек, баночка меда. Из того же, Володькиного, ларька.

«Готовилась!» — понял Захар.

Зина сварила в котелке картошку, намяла ее ложкой и положила немного сливочного масла. Захар пошарил под топчаном. Не зря предупреждал Мыкола. Там лежали банки. Не глядя, выкатил три. Одна с тушенкой, другая — компот из персиков. Знаменитый советский компот, кубанского производства. На этикетке можно было прочитать мелко отпечатанный адрес: Краснодарский край, станица Славянская, ул. Красная, 5.

А какая же еще могла быть улица, на которой варили компот из персиков?! Только Красная!

Третья плоская баночка — килька в томате.

Зина заплакала.

Она вспомнила, какая у них хорошая, до тоннеля, была жизнь.

Килька в томате — студенчество.

Лучше закуски во всей общаге не найти!

Персики — детство. Как только ты хватал на зимней горке ангину, так тебе тут же был положен компот из персиков. Или из абрикосов.

Тушенка на зоне вообще роскошь. Хоть с пшеном ее, а хоть и в супчик.

Зина полбанки консервов сразу ухнула в котелок. Хотела накормить Захара.

Там же, под нарами, Захар нашарил фляжку со спиртом. Кутить так кутить! Как-то потом он отчитается перед Мыколой, отработает.

Налил в кружки. Зина, зажмурившись, выпила. Подперев голову рукой, во все глаза смотрела, как Захар закусывает килькой, с удовольствием ест толченую картошку с тушенкой. Захар словно опомнился:

— Зин, а ты чего сама-то не ешь?

Зина счастливо засмеялась:

— Ложка у нас одна.

Захар обтер ложку краем белой скатерки.

Ничего ей больше не надо!

Ничего.

Ни краюхи хлеба, от которой он отщипывает крошки. Ни перышка зеленого дикого лука, в мае собранного в расщелинах дуссе-алиньских скал. Лишь бы смотреть на своего мужика, на то, как он аппетитно ест картошку, приготовленную для него любимой женщиной. Плескать в кружку разведенного спирта. Вот все это и значит любить. Зэковская чашка, алюминиевая, с помятыми боками, теперь им как обручальное кольцо.

Захар и сам не заметил, как отвалился от стола на топчан.

Проснулся оттого, что кто-то тихонько напевал в бункере.

Пела Зина.

 

Остались позади все встречи, расставанья,

Остались позади тюремные года.

Все скрылось, как во сне, в сиреневом тумане,

Лишь светит, как маяк, Полярная звезда.

 

На веревочке, протянутой над раскалившейся буржуйкой, висели выстиранные Зиной гимнастерка Захара и его портянки. Зина открыла банку компота и порезала персики на мелкие дольки. Цепляя кончиком ножа, с удовольствием ела. Глаза жмурила. Разве только не урчала, как кошка.

— Не ешь с ножа, — тихо сказал Захар, — злой будешь.

— Не буду! — Зина обрадовалась, что Захар проснулся.

Присунулась к нему на топчан, обняла со спины.

— Ты… Ты только сейчас ничего не делай. Можно я тебя со спинки… Пообнимаю.

Лицом она зарылась куда-то под мышку Захара, жадно вдыхала его запах. Пот вперемежку с махоркой и дешевым одеколоном. Перед ночью любви Захар побрился и попросил Володьку-матроса спрыснуть его одеколоном.

Теперь благоухал.

Зина шептала Захару на ухо:

— Прочитала на банке с персиками — сделано в Краснодаре. Мы туда ездили, в трудовой лагерь. Только собирали не персики, а клубнику. Я училась, кажется, уже в девятом классе. Жили мы в Москве, папа служил в пограничном управлении. Клубнику собирали всем классом, в июне, наверное. Или в июле. Много клубники съесть нельзя — ну горстку, ну — две… А кажется, что съел бы центнер! Была норма сбора за день. В такие, плетеные, корзинки собирали. Жили в общежитии, барак, разделенный перегородкой. На одной половине мальчишки, на другой девочки. Мы тогда еще о парнях не думали. А ночью ходили их мазать зубной пастой. Ну, помнишь, как в пионерском лагере?! Мы с Инкой, подружкой, до двенадцати ночи не спали, потом, крадучись, пошли на вторую половину барака. Видим, на диванчике, в коридоре, лежит наша классная руководительница Шурыгина. Косоглазая ведьма. Химию преподавала. Мы так ее звали за глаза, ведьма. У нее оба глаза косили. Диванчик как раз посередине между нами и мальчишками… Караулит! Нам показалось, что Шурыгина спит. Пробираемся на цыпочках. И вдруг видим, что Шурыгина смотрит на нас. И первый раз ее глаза не косят! Как мы испугались. Я до сих пор забыть не могу!

— А потом вы на Дальний Восток переехали?

— Халхин-Гол начинался. Отца отправили в командировку. Сначала в Иркутск, потом в Хабаровск.

Зина плотнее прижалась к Захару.

Стало слышно, как где-то, кажется, что совсем неподалеку, залаяли сторожевые псы.

Какой все-таки злобе обучили люди собак.

Захар думал.

Теперь они с Зиной тоже в лагере. Только собирают не клубнику и не персики. И дневная норма выработки у них другая. Сторожит их не химичка Шурыгина. Летёха Василий в новой гимнастерке. А коридорчик, по которому они пришли навстречу друг с другом, называется Дуссе-Алиньским тоннелем. Стройка-500. В скале, на вечной мерзлоте и среди дремучей тайги. Сильно испугаешься, когда встретишься взглядом с Френкелем, начальником Бамлага. А бояться им теперь не надо. Потому что теперь их двое.

На зоне главное не остаться одному.

Очень трудно выживать одному.

Как затравленному волку в тайге.

Зина продолжала:

— Шурыгина была хуже следователя! Один пацан, фамилия Кадочкин, как у артиста, играл все время на спор. В коридоре поставили настольный теннис. Кадочкин в пинг-понг мог проиграть шаровары, сандалии и даже обед. Он был неповоротливый, толстый и очень высокомерный. Наверное, с испугу. Он как бы снисходительно разрешал нам издеваться над собой. Мы его прозвали Кадочка. Однажды он сидел на обеде, в столовой, и пил компот. Суп и котлеты проиграл. А есть ведь всегда хотелось! Шурыгина вычислила тех, кто лишил Кадочкина пайки. Выгнала их из лагеря. Это было так позорно. Исключили из рядов участников соцсоревнования по сбору клубники в колхозе имени Кирова! Шурыгина ворвалась к нам в комнату: «Признавайтесь! Кто пил водку?» Как-то она учуяла запах алкоголя. Никто не признавался. И тогда она построила нас в коридоре и сказала, что никто не ляжет спать до тех пор, пока один не признается. Мы уже падали с ног. Нинка Батюкова заплакала и призналась. Врач ей выписала настойку протирать прыщи. Батюкова была сильно прыщавая. На лбу, на щеках, на подбородке. Вот она их и протерла. Микстура, наверное, была на спирту, и Шурыгина учуяла. Нинка не хотела признаваться, потому что пацаны и так ее доставали.

Дразнили Вулканом страсти.

В спальне, когда вернулись, Батюковой устроили темную.

И я ее тоже била.

Зина заплакала. Заскулила, как собачонка:

— Захарушка, ты только поверь мне! Я никогда… Слышишь, никогда больше я не обижу ни одного доходягу. Я никогда и ни в чем не признаюсь куму! И втемную бить никого не буду.

Она затихает на груди Захара.

Прижавшись друг к другу, они засыпают.

Захару снится сон. А может, и не сон вовсе.

Хрип овчарок. Собак еле сдерживают на поводках проводники. Псы тянут изо всех сил, встают на дыбы. Языки свисают из пастей и трепещут, как языки пламени в лампадах. Захар слышит стук солдатских сапог по дощатым, в щелях, полам барака. Шмонают бетонщиков.

Надзиратели нехорошо щерятся, расталкивая спящих зэков.

Контролеры и конвоиры ищут какой-то список. Проходят ряды вагонок.

Специальным распоряжением по ГУЛАГу сплошные нары в бараках перестроили на многоярусные, вагонного типа. Отсюда и вагонка.

Коротко отвлечемся от сна Захара.

И поясним подоплеку организованного по-новому жизненного пространства заключенных. Знаменитый приказ народного комиссара внутренних дел Лаврентия Павловича Берии № 00640 от 1944 года «О проведении работ по дальнейшему улучшению жилищно-бытовых условий содержания заключенных» был не так прост, как покажется с первого взгляда. С временно оккупированных территорий страны в лагеря на восток хлынуло сразу около миллиона человек. Их надо было как-то размещать. Наседкин, начальник ГУЛАГа, в 45-м году докладывал: во время войны жилая площадь в бараке на одного зэка составляла один квадратный метр.

Представили?! Один метр…

С введением вагонки, а потом и третьего яруса, сидельцы получили почти по два метра. Два на два — квадратная могилка.

Впрочем, ни квадратных, ни других могилок в ГУЛАГе часто вообще не было. Просто сбрасывали мертвых, всех вместе, в длинный и глубокий ров.

Поэтому наше сравнение с квадратной могилой хромает.

И насчет двух метров на одного зэка Наседкин (как всегда) преувеличил. Вот две подлинные справки-характеристики Нижне-Амурского ИТЛ за подписью капитана Леутова. Одна справка с разъезда Кукчу — лагпункт № 109. Другая — лагпункт № 108, село Черный мыс, Комсомольского района. Все та же стройка-500. По первой справке: средняя обеспеченность жилплощадью на 1 марта 1952 года — 1,5 метра. По второй — 1,4 метра. Это, понятно, у зэков. У вохры и в первом и во втором лагпунктах всё в порядке. Приводим справку:

«Рядовой и сержантский состав размещен в рубленой казарме 164 квадратных метра, что составляет на одного человека 4 квадратных метра. В казарме есть культуголок, комната для чистки оружия, к-хранения личных вещей. Офицерский состав обеспечен квартирами».

По очереди, повторяясь почти слово в слово, докладывают вышестоящему капитану Леутову младший лейтенант Повзнер — 108-й лагпункт, и старший лейтенант Казаков — лагерный пункт № 109, с разъезда Кукчу. Причем, на Черном мысу у Повзнера солдатская казарма чуть похуже. Она меньше на двадцать квадратных метров.

Все-таки полтора — это не два. Как докладывал Наседкин Сталину. И здесь по 50 сантиметров недодали зэкам.

Обыск по взметнувшимся к потолку, а где-то и прямо под крышу, вагонкам стало проводить труднее.

Солдаты прошли первый ярус, второй — ничего…

Наконец третий. И тоже пусто.

Две коротких заточки, нож-выкидуха, кисет с махоркой и нательный крестик.

Вот и весь улов.

Летёха взъярился.

И вовсе не Летёха он уже, а старший лейтенант. Значит, старлей.

Летёхой мы его по привычке называем.

Выгнал зэков-бетонщиков на улицу, построил.

Примораживало.

Старший лейтенант скомандовал:

— Фаланга, на колени! Руки перед собой!

Принесли связки наручников. Работяг заковали.

Новый поворот в жизни зэков!

Час прошел, другой… В небе, на морозе, мигали звезды. Захар побежал вдоль стоящих на коленях: «Ребята, отдайте список! Я сам передам!»

Кто-то из строя сунул ему бумагу.

Оказалось, не список даже, а прошение, пересланное из женского лагпункта для сбора подписей. Зэки и зэчки обращались в правительство с просьбой строящуюся станцию назвать именем Гладышевской, начальницы женского лагпункта, погибшей в штольне.

Ее вспоминали как святую.

Зэки вообще любят всякие легенды. И окружают ими себя.

А до начальства стройки дошло, от стукачей, другое: контингент якобы собрался жаловаться в Президиум Верховного Совета! Собирают подписи.

Ну… И пошел шмон!

Захар сунул прошение в руки Летёхе, стоящему под фонарем.

Тот быстро пробежал начальные строки:

— Ну и чё?! Уже раза три посылали.

Захар развел руками:

— А я знаю, начальник?! Гнилой базар, не в тему.

Зэка, прятавшего прошение, уже пинали. Били по голове наручниками. Он ведь не знал, что прячет. Но сдавать никого не мог. Таков закон для порядочного зэка. Не ссученного, не стукача и не придурка.

Захар заорал и покрыл колонну матом. Всё впустую. Наконец взмолился:

— Дай очередь над строем, гражданин начальник! Забьют невиновного!

Летёха ответил по-блатному:

— Козла козлить — не в падлу! Конвой не имеет права применять оружие на фаланге… Пошел на х…р, бригадир!

Это было правдой. На фаланге виновных судили, а отличившихся — награждали сами зэки. Тоже инициатива Френкеля. Особой инструкцией конвою было запрещено применять оружие при внутренних разборках.

Вернулись в барак. На снегу осталось лежать окровавленное тело.

 

Захар проснулся.

Он не понимал, как могло случиться такое? Не доходил ни умом, ни сердцем. За сворованные колоски давали десять лет. За то, что перестал как сума-сшедший аплодировать вождю — пятнадцать. За недоносительство пять… Забыл процитировать Сталина в школьном сочинении, не сдал радиолампу, свернул цигарку из газеты с речью Генерального прокурора Вышинского, написал домой письмо о том, как живут крестьяне в зачуханной Румынии… За припрятанную радиолампу (возможность собрать приемник и слушать Би-би-си) тоже отсыпали щедро, десять лет.

С ходу, особо не парясь и не выискивая иных доказательств.

Зато одна безрукая девушка, жила в коммуналке, якобы ногами вышила портрет Сталина. Зэки передавали фантастическую историю друг другу шепотом. Захару рассказал ее истопник барака, доходяга по прозвищу Писатель. Девушка отправила портрет в Кремль. Через некоторое время получила благодарственное письмо. С ним и пошла к местному начальству, в жилищную контору. Вскоре мастерице выделили отдельную комнату, с водопроводным краном. Так в описаниях волшебной истории — с водопроводным краном. Вышивальщица новыми удобствами гордилась.

Страна долго считала, что вышитый ногами портрет Сталина — легенда. Пришлось автору проверить. Оказалось, правда. Только вышила не портрет, а бисером расшила письменный прибор для товарища Сталина. Зачем расшивать бисером письменный прибор — вообще непонятно. Да еще ногами. Случилось это в 1941 году. Фамилия мастерицы, инвалида детства, П. Т. Семенова.

 

В конце дня, к ужину, доходяги лагпунктов подтягивались к столовой. Они так и не смогли приспособиться к жестоким условиям зоны. Доходягу Мандельштама похоронили в братском рву, выкопанном вдоль речки Саперки. Саперка нынче забрана в трубу. Ничего уже не найдешь. Даже пуговки от бушлата. Также шепотом, как и историю про безрукую вышивальщицу портрета Сталина, передавали друг другу легенду о нелепой смерти еще одного поэта 30 х годов, Павла Васильева. По силе таланта его сравнивали с Есениным. Он якобы был убит выстрелом в голову, когда шагнул за куском хлеба, брошенным ему из встречной колонны. По другой версии, Павел сделал шаг в сторону и нагнулся, чтобы поднять с обочины красивый камешек. Васильев коллекционировал камни. Хотя теперь-то уж известно точно: Павла Васильева расстреляли в Лефортовской тюрьме 16 июля 1937 года. По приговору Военной коллегии Верховного суда СССР. Васильев «признался» в том, что готовил покушение на Сталина.

Тех, кто признавался в подобных планах, были сотни.

Если не тысячи. А вышивальщиц портретов вождя — единицы.

Доходяги подтягивались к помойке.

Потому что из самой столовой им никто ничего не вынесет.

А на помойку вышвырнут очистки картошки вместе с водой, рыбьи кости и хлебный прогар. Ко-гда в дежах для булок тесто подгорит, корку, почти что уголь, отковыривают деревянной лопаткой и выбрасывают в ведро. А есть все равно можно. Пахнет хлебом.

А еще можно сосать застывшие ледышки.

В них попадается даже пшено.

 

Захар повернулся лицом к Зине, обнял ее и увидел свои руки. Красные, словно обваренные кипятком. С лохмотьями кожи. И отдернул их.

Трогайте друг друга руками.

Зина вскочила с топчана:

— Ой, миленький! Как же я забыла.

Из своего зэковского сидора она достала два пузырька. Один с бензином, другой с йодом. Намочила тряпочку, протёрла руки Захару.

Ни Зина, еще совсем недавно комсомолка и технолог с высшим образованием, ни Захар, впитавший атеистическое сознание в военном училище инженеров-строителей, ничего не знали о том, как Иисус лечил людей прикосновением своих рук.

Но что-то, отдаленно, они, конечно, слышали от своих и чужих бабок.

Понятно, мракобесие и фанатизм. Лечить ру-ками…

Между тем в Евангелии они могли бы прочесть: когда весь покрытый проказой человек подошел к Иисусу, Он простер руку, прикоснулся, и «тотчас проказа сошла с него».

У них не было с собой Святого Писания.

За хранение Библии на зоне зэки-священники сразу получали расстрел. Вот ведь все-таки интересно — почему коммунисты так боялись попов?!

Отец Климент смог сохранить сборник «Молитвенный щит».

Когда он кричал «Трогайте друг друга руками!», он предлагал исцеление от другой проказы — духовной, которая, конечно, страшнее физической. Тогда еще не был известен папирус Эберса (по некоторым оценкам 1552 год до нашей эры), впервые рассказавший миру о том, что в древнем Египте, во времена фараонов, людей и царей лечили простым наложением рук.

Люди интуитивно догадывались, что такое возможно.

На зоне экзему лечили своими методами.

Мазали солидолом, протирали травой-чисто-те-лом, болотной ряской, присыпали сухой горчицей и обыкновенной содой. И даже солью лечили.

Хвойное масло, еловая и сосновая смолы. Никто из зэков не знал, что все эти средства, включая густой солидол, действительно являются составляющими компонентами мазей от страшной болезни.

У зэков был свой, лагерный, опыт.

Захар чувствует, как стихает жар и зуд от касания рук Зины.

И он прижимается к ней все теснее и теснее.

 

 

Автор, в начале 90-х годов прошлого века, по журналистским делам оказался в Чегдомыне, шахтерском городке и районном центре Верхнебуреинского района. Том самом, в котором происходят описываемые события. Рано утром стайка энергичных японских стариков и старух (последние — обязательно в розовых, цвета цветущей сакуры, кофточках) толпились у дверей местной администрации. Ждали главу района. И, как только он появился, бросились к нему с бумагами. Они искали японские кладбища на БАМе и смешно перечисляли станции: Сорони, Аронка, Дуссе-Аринь.

Солони, Алонка, Дуссе-Алинь.

Глава администрации прошел мимо, поникнув головой. Словесный каламбур случаен. Уж он-то хорошо знал, что случилось. В 1975-м, когда стройка переживала свое очередное, последнее, возрождение, все зэковские захоронения, как и остатки лагерей — бараки, вышки, промзоны, все было пущено под нож бульдозеров. Ударная комсомольская стройка не нуждалась в страшном прошлом.

 

Слышишь, время гудит: Бам!

И седая тайга покоряется нам…

 

Все-таки седая.

Снесли тачку, вмурованную в бетон, гранитный памятник главному маркшейдеру Квадратову, который Сталина Говердовская показывала Косте. Даже цифры на восточном портале 1947—1953 гг. вырубили зубилами.

И эту картину Костя тоже видел собственными глазами.

Что поражало тогда? Ты заходил в барак, и казалось, что зэки только что, какой-то час назад, покинули его. И могут вот-вот вернуться.

А зэковские кладбища стали полянами, уже заплывшие мхом и заросшие кустарником, с вбитыми колышками-затесями.

На затесях полустертые цифры.

Вот и все, что осталось от первостроителей.

Химическим карандашом писали номера умерших.

Снега и дожди смывали эти цифры. Шести-значные.

 

Зэковская ночь любви гуляет по перевалу.

Видны костры и слышны голоса.

И не надо думать, что все там было так светло и чисто, как описано в двух приведенных выше эпи-зодах.

И стонали, и хохотали, и повизгивали.

Простынями завешивались в бараках прямо на нарах, сооружая шалаши.

И белые ноги взлетали на плечи.

Мы даже видим сейчас наколку на теле одной фривольной зэчки.

Чуть выше лобка татуировка: «Умру за секс!»

Слово «секс» тогда, конечно, еще не употреблялось в обиходе.

Там другое, всем известное, ныне запрещенное слово.

Но разве оно сейчас нам нужно?!

 

Сталина почти не спала.

Она приникла головой к груди Кости. И слушала, как он широко и свободно дышит во сне. «Хоть бы мальчишка родился…» — думает Сталина.

Вот откуда женщина знает, даже после первой ночи, что она беременна?

Костя сказал Сталине, что его пригласили служить в НКВД.

А это значит, что теперь они будут вместе.

Сталина ответила, приподнявшись на локте и глядя в карие глаза Кости:

— Не нужна тебе служба в НКВД. Скоро все изменится. Ты же хотел учиться?!

Костя с удивлением посмотрел на Сталину. А сама ты где служишь?

Но ответил по-другому, словами Френкеля:

— От такого предложения не отказываются! Служить в НКВД мне предложил товарищ Сталин. Он увидел меня в толпе на перроне. А выучиться я все-гда успею. И все у нас будет хорошо.

Он обнял Сталину, жадно зарылся в гриву ее -волос.

В коридорчике, за кухней, что-то брякнуло. Кто-то стучался в дом.

Раздался глуховатый голос:

— Сталина Георгиевна… Тут такое дело!

Сталина заметалась по комнате, быстро надевая гимнастерку, юбку и подпоясываясь ремнем с портупеей. Ранний рассвет полз в комнату. Да еще и снежок, последний, наверное, на перевале, ночью сыпанул.

На улице стало совсем светло.

— Петрович! Ты, что ли? Чего в такую рань?! Штольня?!

Петрович, начальник дуссе-алиньской тоннельной охраны и сосед Говердовской, прокашлялся.

Вместе с ним в комнату вошли два солдата-автоматчика. Красные погоны.

— Какая штольня, Сталина Георгиевна… Мы с тобой вчера тоннель запустили. Собирайся с вещами. Вы арестованы, гражданка Говердовская! За пособничество врагам народа!

Нафталий Френкель не мог не выполнить поручения Сталина.

Сталина, не застегнув воротничок гимнастерки, безвольно уронила руки. Костя подхватился с постели.

Прыгал на одной ноге, стараясь попасть в брючину галифе.

Кинулся за ремнем, на котором висел пистолет в кобуре.

Солдат повел автоматом в его сторону.

Петрович устало махнул рукой:

— Тебя велено не брать… Езжай на свой Ургал, потом в Свободный. Френкель тебя сам будет устраи-вать на работу.

Из-за ситцевой занавески выглянул японец Санька.

Он прижимал руки к груди и усиленно кланялся. Как болванчик.

Кланялся на прямых ногах и шипел: «О-с-с-с…»

Оказывается, он не уходил в барак, а ночевал здесь же, в коридорчике.

— Руки! — скомандовал самураю начальник охраны.

Санька послушно протянул вперед руки.

Щелкнули наручники.

Сталина рванулась к японцу, что-то хотела сказать, но солдат-конвоир остановил ее. Неловко получилось. Прихватил за бусы на шее. И бусы рассыпались по полу. Нитка, на которую они были нанизаны, порвалась.

Арестованных вывели на двор. Белый снег присыпал крыльцо, доски тротуара, цветочные клумбы, на которых вылезли первые зеленые побеги. Костя, уже одетый по форме, стоял бледный. Смотрел на Сталину.

Сталина сказала, обращаясь к нему:

— Вот видите, товарищ лейтенант…

Она бросилась к Косте на шею. Их растащили.

Крытая машина с рыжей будкой вместо кузова, контурами похожая на воронок, выползала из проулка. Двигатель работал на полуоборотах. Машина глухо урчала, как приготовившаяся к прыжку рысь.

— Не забывай меня!

Сталина шагнула к машине. Японец Санька, шедший за ней следом, некрасиво осклабился и ловко метнулся в сторону. Из голенища валенка он выхватил широкий нож. Не самурайский меч, конечно. Самоделка из стальной рессоры. Ее долго и старательно оттачивали в мехмастерских. Что-то он крикнул на своем гортанном языке и вонзил нож в живот. Автоматчики не успели опомниться и остановить его.

Саньяма-сан вспорол себе живот, вертикально, и даже смог дернуть тесаком в сторону. Классическое харакири. Кровь брызнула на снег.

Саньяма упал на колени. Он все еще держался за рукоятку ножа. А потом головой повалился вперед. Брезгливо, носком сапога, Петрович перевернул легкого, как перышко, японца. Выдернул из тела нож и отер снегом. Деловито заметил:

— Вот так-то оно вернее будет.

На полу в комнате остались сорванные с шеи Сталины и рассыпанные бусы. Костя Ярков вошел в дом и собрал с половиц золотистые шарики.

 

 

Вторая серия

Бедный Йорик

 

Весна 1956 года. Дуссе-Алиньский перевал.

Охотничий путик Кости начинался со спуска в распадок.

Прежний лыжный след уже перемело, но Костя хорошо знал тропу. Здесь он, по старинке, ставил кулёмки на соболя. Такие деревянные ловушки, придуманные еще его дедами-эвенками. Стальной капкан и петлю из проволоки соболь чаще обходит стороной. Чует запах металла. А вот в деревянную ловушку, за привадой, обязательно сунется. Очень осторожный, но и крайне любопытный зверек. Любую кулёмку Костя настораживал за 15–20 минут. Да и делов-то! Между двух тяжелых плах-полубревен, установленных в хорошо срубленный паз, подвешиваешь в расщеп приманку-приваду, обычно приготовленную с осени юколу, сухую горбушу или кету. А можно и кожу подстреленного рябчика. Но обязательно с пухом и перьями. Соболь лезет за добычей, наступает на порожек и задевает насторожку. Палочку такую. Больше наступать ему некуда.

Вилка для удержания давка и гнетка срабатывает.

Давок-коромысло, тяжелое бревно сверху, прихлопывает зверька.

Как будто он попадает в пасть другого, более крупного, зверя.

Верхнее бревно и привязанный к нему снизу, на брезентовой широкой ленте, гнеток достаточно тяжелы.

Правда, вот странность.

Когда подходишь к кулёмке и видишь издалека попавшегося соболя, часто почему-то кажется, что соболь повесился на лесине.

Хотя охотники считают, что такая добыча зверька наиболее гуманна.

За годы охоты в тайге наваждение не покидало Костю. Вот и сейчас, на второй ловушке, он заметил висевшего, словно удавившегося, соболя. Кулемка стояла на краю обрыва. Здесь речка подходила к скалистому берегу.

На крышу загородки насыпало снегу не меньше полуметра, и поэтому ее сдвинуло на край осыпи.

Нужно было достать соболя.

То есть спуститься вниз по обрыву, что совсем нежелательно.

Камни во время оттепели обледенели.

Можно еще подрубить нижнюю вилку кулёмки.

И тогда она завалится назад, прямо на тропу.

Кучум два раза восторженно тявкнул.

Он тоже давно учуял пойманного зверька.

Костя оглянулся. Мутное марево уже накрывало тайгу.

Петли сегодня утром скрипели на дверях.

Вот и соболь опять повесился.

Как бы не быть беде…

Затемнение.

 

Флешбэк. Май 1946 года. Дуссе-Алиньский лагерный пункт.

 

Сталину ввели в тесный, с одним окном, но зато с письменным столом орехового дерева, покрытым зеленым сукном, кабинет следователя. Следователь — уже знакомый нам Летёха. Правда, на плечах его погоны старшего лейтенанта. Мы уже упоминали о получении очередного звания бодрячком Летёхой. Старлей. Хорошо служит Василий! И китель на нем — новый, с иголочки. Английского сукна и какого-то неземного цвета. Цвета «солнечные оливки». Бывает такой — нет ли?! Воротничок у кителя еще не стоячий, а отложной, энкавэдэвский, с кубарями в петлицах.

В марте 1946 года НКВД преобразовали в МВД.

Тогда и форму энкаведам начали менять. Но до ургальской глухомани погоны и звездочки еще только доходили. Поэтому китель Василию Зина Семина пошила особенный. С одной стороны, это уже форма МВД. С другой — не хочется расставаться со стилем НКВД. Ведь у энкаведов форма самая красивая в Красной армии! Летёха хотел в новом наряде покрасоваться перед Говердовской. Вот теперь и покрасуется. А энкавэдэшную гимнастерку, фасонистую и неуставную, тоже пошитую Зиной, Василий припрятал в чемодан. До лучших времен. Пусть вохра и зэки шушукаются о неизбежных переменах. Он уверен, что всё еще вернется. И васильковые фуражки, и ромбы в петлицах. И маузеры на бедре.

— Что ж вы такое славное имя опоганили, Сталина Георгиевна? — укоризненно начинает Летёха. Он хочет расслабить и утешить своей искренностью вызванную на первый допрос обвиняемую в сотрудничестве с японской разведкой Говердовскую. Вчера еще сослуживицу и зазнобу, по которой он тосковал, а вот теперь, поди ж ты, коварную гадину-шпионку, свернувшуюся клубочком на гранитной груди Дуссе-Алиньского тоннеля.

— Чем же я его опоганила?

— А то вы сами не знаете… Вас, Сталина Георгиевна, завербовал японский разведчик Саньяма-сан, он же — Санька, подсобный рабочий котлопункта. В действительности — майор Квантунской армии, самурай и резидент на стройке-500… Между прочим, специально внедренный! Это уже установлено следствием, — солидно добавляет Василий.

Следствием — значит, им самим.

Когда только успел Летёха нарыть такие тревожные для Говердовской Сталины Георгиевны факты?!

— Никто меня не вербовал, товарищ старший лейтенант! Какая-то ошибка… Саньяма-сан топил в моем доме печку и помогал по хозяйству. Сами знаете, я целый день в тоннеле!

— Во-первых, я вам, гражданка Говердовская, не товарищ! Во-вторых, вы же знаете, что офицерам и служащим Бамлага запрещено использовать в личных целях труд военнопленных.

Сталина усмехается.

Зэки и зэчки работали на огородах, обшивали и обстирывали семьи офицеров, убирались в домах, кололи дрова и топили печки. У больших начальников были свои личные повара и парикмахеры. Мас-тера, отобранные из заключенных.

Летёха, которого нам следует уже называть Старлеем, продолжает дознание, порученное не кем-нибудь, а самим командиром Бамлага Френкелем!

Тут нельзя ударить лицом в грязь.

Тут надо применить всё накопленное и познанное за годы псарни.

Так называли почетную службу в рядах НКВД, а потом и эмвэдовскую. Псарня она и после реформы осталась псарней.

— Гражданка Говердовская! Прошу четко отвечать на поставленные вопросы, а не рассказывать про то, как вы ударно трудились на стройке. Вы про свои достижения успели красочно доложить с трибуны! Цветочки на клумбах, покрашенные полы в бараках и фонтанчики на портале. Когда и при каких обстоятельствах вы вступили в половые отношения с японским самураем Саньямой?!

— Ни в какие отношения я с ним не вступала!

Летёха задумчиво барабанит пальцами по столу, смотрит в мутное окошко и кладет на край стола пистолет. Достал его из кобуры. Известный всем прием. Сейчас наступит момент истины. Кто кого? Или подозреваемая начнет давать нужные следователю показания, или…

Что — или?

Василий встает и закрывает дверь кабинета на щеколду. Возвращаясь, пинком вышибает табуретку из-под Сталины. Говердовская падает на спину. Руки у нее за спиною скованы наручниками. Летёха прыгает на арестованную. Рвет пуговички на вороте гимнастерки и с вожделением достает груди Сталины. Играет ими, пробует дотянуться губами.

А Сталина, странно, не сопротивляется.

— Может, и лейтенантику залетному не давала? А если я сейчас проверю?

Расстегивает галифе, пробует раздвинуть ноги Сталины. Сталина поддается. Кажется, даже начинает слегка постанывать. Тем самым усыпляет бдительность Василия-страдальца. Она давно видела, что нравится Летёхе.

Сталина крупная и сильная молодая женщина. Она понимает, что кричать бесполезно. Никто не посмеет зайти в кабинет следователя во время допроса.

Она как бы затевает любовную игру.

А потом, изловчившись, коленом бьет Василия в пах.

Со стоном отваливается Старлей. Или тут все-таки — еще Летёха?

Старлей не позволил бы так провести себя.

Говердовская вскакивает на ноги.

— Расстегни наручники, говнюк! Связанную бабу взять не можешь. А еще туда же — в следаки! «Расскажите, как вы были завербованы японской раз-ведкой…»

Она передразнивает Летёху.

— Я тебе сейчас оформлю нападение на следователя во время допроса! — визжит Летёха. — Еще пятерик получишь!

— Ничего ты не оформишь, — спокойно говорит Говердовская, — потому, что я всем расскажу, что ты не смог со мной, связанной, справиться. Мужик — через жопу вжик! Развязывай руки. Подпишу все твои фантазии. Кроме эротических. А изнасиловать и калечить себя не дам. Я беременная. Прошу занести в протокол допроса. Официально.

Василий наконец успокоился, ширинку застегнул.

В удивлении пучит черненькие глазенки-пуговки на Сталину:

— Откуда ты знаешь — беременная? Ветром, что ли, надуло?

— Не грусти, Васёк! И не отчаивайся сильно. Не от японского самурая. От советского офицера-ордено-носца Константина Яркова, вернувшегося с войны!

— Тю… Так ты же только вчера с ним снюхалась! Отправлю на освидетельствование!

— Отправляй не отправляй… Женщина сама знает, когда она залетела. И еще запомни, Вася! Это ты к шалашовкам из четвертого барака бегаешь. Как кобель к сучкам. А у нормальных людей и любовь бывает!

Говердовская насмешливо смотрит на своего не-удачливого воздыхателя.

Василий наконец расстегивает наручники на ее запястьях.

Сталина потирает кисти рук и застегивает воротник гимнастерки:

— Медицина тут ни при чем. Пиши: «Выполняя постановление товарища Берии об улучшении условий содержания заключенных в местах ИТЛ, подследственная Говердовская переусердствовала и обнаружила ненужный либерализм…» Поправь: «не обнаружила», а «проявила»! «Оборудовала цветочные клумбы, разбила фонтаны, чем способствовала ослаблению порядка в исправительно-трудовом лагерном пункте и нарушению трудовой дисциплины. К дневной пайке добавляла кружку молока ударницам скального фронта. На территории лагерного пункта действовал женсовет, который решал общие вопросы содержания бараков. Игра в демократию привела к тому, что совет лагеря начал заменять инструкции и общие установки режима, разработанные Народным комиссариатом внутренних дел для ИТЛ». Записал?!

Василий не успевает строчить. А ведь он даже и не знал, как подобраться к щекотливому вопросу. Френкель особо настаивал на пункте: враждебное и пагубное попустительство врагам народа.

Вот это баба! Ах, как жалко, что не те она песенки пела!

Сталина как будто слышит мысли следователя:

— Френкель заказал? Небось не понравилась моя песня? Пиши. «Песню “Сиреневый туман” пели у костра тоннельщицы из второй фаланги. Кто конкретно — фамилии не запомнила. Запевала Анастасия Костикова, бригадир. Она погибла в штольне два месяца назад».

— А вот эти, конкретно, слова откуда в песне взялись?

Василий читает по подготовленной бумажке:

 

Остались позади все встречи, расставанья,

Остались позади тюремные года.

Все скрылось, как во сне, в сиреневом тумане,

Лишь светит, как маяк, Полярная звезда.

Сталина пожимает плечами:

— Думаю, что сами зэчки досочинили.

На самом деле мы хорошо помним, что песня пришла к Сталине Говердовской ниоткуда. Она пришла к ней из будущего.

Песню вложил в ее уста, как писали в старинных романах, автор. Он тогда еще не знал, что «Сиреневый туман» сослужит недобрую службу в судьбе его главной героини.

Эх, эх!

Знал бы, как говорится, соломки подстелил.

И Сталина спела бы «Марш женских бригад» композитора Дунаевского. На слова все того же Лебедева-Кумача.

 

Идем, идем, веселые подруги,

Страна, как мать, зовет и любит нас!

Везде нужны заботливые руки

И наш хозяйский, теплый женский глаз.

 

И дальше там что-то еще, про единение мужчин и женщин…

Вспомнил!

 

Цвети, страна, где женщина с мужчиной

В одних рядах, свободная, идет!

 

В признательные показания Сталины Георгиевны Говердовской остается дописать пункт о вербовке японской разведкой.

Сталина спрашивает:

— У тебя есть доказательства, что он резидент?

Летёха молчит.

Потом, нехотя, показывает листочек отпечатанного документа.

На языке спецслужб документ называется ориентировкой. Читаем:

«Взаимодействие разведок Японии и Польши. 25 августа 1933 г. секретарю ЦК ВКГ(б) Лазарю Кагановичу зампредседателя ОГПУ Ягода и начальник Экономического управления ОГПУ Миронов писали, что… на территории Союза действует разветвленная шпионская сеть, созданная разведывательными органами Польши. Были установлены конспиративные явки польской разведки в Москве (квартира гр-на Клячко Льва Аркадьевича на Троицкой улице в д. № 1 дробь 4, кв. 2) и в Киеве (кв. гр-ки Арабок Марии Пахомовны — «Люси», ул. Короленко, д. № 71 на 1-м этаже)».

Сталина поднимает голову от листка:

— Москва и Киев. При чем здесь польская разведка на Дальнем Востоке?!

На душе у Сталины тревожно: подбирается к ней Летёха, подбирается.

Василий снисходительно бросает:

— Читай дальше.

Сталина читает: «В материалах отражается взаимодействие японской и польской разведок. Так, в связи с заданиями агента польской разведки (агентурное прозвище «Сова») о получении сведений по оборонным работам на границах, был завербован для шпионской работы по Дальнему Востоку инженер Рыбальченко, работавший участковым прорабом на строительстве по укреплению Маньчжуро-Китайской границы. При аресте участника к-р организации Улановского, непосредственно вербовавшего Рыбальченко, на его квартире изъяты полученные от последнего для передачи полякам материалы с подробным описанием обороноспособности Дальнего Востока. В частности, было сказано, что по договоренности Польши и Румынии с Японией первый удар должен быть произведен на Д. Востоке.

17 мая 1934 г. зампред ОГПУ Ягода проинформировал Сталина, что японский посол в Москве Ота телеграфно известил японского посла в Синьцзяне о вылете из Москвы в Биробиджан корреспондента польской газеты «Наш Пшеглонд» (орган еврейской буржуазии сионистского направления) — Бернарда Зингера. В телеграмме Ота указал, что Зингер едет с целью ознакомления с Советским Дальним Востоком и в частности с Биробиджаном. После чего он планирует выехать с этой же целью в Маньчжоу-го. В СССР Зингер приезжал в 1927, 1930 и 1933 гг.

19 мая ОГПУ было дано телеграфное указание о тщательном наблюдении за Зингером, с целью выявления его связей и одновременно был поставлен вопрос о запрещении Зингеру в будущем въезда в СССР».

Сталина не может уловить. А при чем здесь она и Саньма-сан?

Ну ездил какой-то Зингер в Биробиджан… Даже если он и сионист-вербовщик. Когда это было?! В 33-м году Сталина, еще пионеркой, собирала макулатуру. Хотя близость Биробиджана к новой дороге отрицать бессмысленно. Вот так они всегда и подбираются. Как кошка к мышке.

Говердовская отбрасывает листок:

— Сам подумай, Василий! Все происходило тринадцать лет назад!

Летёха протягивает Сталине второй листок:

«В марте 1945 года (а у нас на календаре — май), в Бухаресте, задержан и доставлен в Москву Ортвин-Ельяшевич Бронислав Святославович, 1897 г. рождения, из дворян, по национальности поляк, кадровый офицер польской армии. На следствии он показал, что… в 1939 г. Ортвин-Ельяшевич был отозван в распоряжение 2-го отдела польского генерального штаба и назначен начальником разведывательной школы в Варшаве по подготовке агентуры для заброски в Советский Союз. Срок обучения был рассчитан на 2 месяца по следующей программе: политическая и экономическая география СССР; история ВКП(б); устройство советского и партийного аппарата; экономическое положение СССР; структура и организация Красной армии; общественные организации; быт в СССР; советская терминология; состояние охраны границ СССР; фотодело; изготовление поддельных печатей; тайнопись и шифры. Кроме того, большое внимание уделялось вопросам физической подготовки, стрельбе из револьвера и метанию гранат. Основными преподавателями школы являлись Воронец Николай, капитан артиллерии в отставке, и Перич Георгий Сергеевич, он же Муха Станислав, он же Околович Г. С., белоэмигрант. Один из руководящих участников НТСНП (Национально-трудового союза нового поколения). 2-й отдел польского генштаба свою работу против Советского Союза координировал с японской разведкой через японского военного атташе в Варшаве полковника Узда».

Какой-то ком липкой паутины опутывает Говердовскую. Из него не выбраться. Полковник Узда, белоэмигрант Муха… Какое отношение они имеют к строительству Дуссе-Алиньского тоннеля и к начальнику лагпункта, старшему лейтенанту Говердовской? Она что, стала объектом вербовки белоэмигранта Мухи? Как вообще, за два месяца, можно изучить фотодело, тайнопись, изготовление поддельных печатей, ловко метать гранаты и стрелять из револьвера? Один быт СССР надо изучать полгода.

И то времени не хватит. Все вранье и ложь!

Прием рассказа о «раскрытии» масштабных шпионских операций применительно к судьбам рядовых людей: чиновников, крестьян, учителей, агрономов, солдат и офицеров, следователи НКВД использовали в своей работе. Человек терялся от ужаса надвигающихся обвинений, от собственной, оказывается, значимости и подписывал любую, самую чудовищную, ложь.

Сталина понимает, что надо опередить замыслы Летёхи:

— Все поняла. Диктую — записывай! «Японский офицер Саньяма-сан неоднократно пытался вовлечь гражданку Говердовскую в свою буддистскую веру. Саньяма, с японского, — фиксация разума на одной мысли или предмете. Достигается с помощью концентрации, медитации и созерцания. Он неоднократно предлагал начальнику лагпункта гражданке Говердовской париться с ним в кедровой бочке и там предаваться медитации. Успеваешь? Все-таки ты какой-то нерасторопный, Вася! Не умеешь вовремя оценивать оперативную обстановку.

Летёха не улавливает, что Говердовская просто издевается над ним.

— Может, проще записать? Что вы там просто-напросто отталкивались?

А то медитация какая-то… Никто же не поймет ничего!

В то время в лексике еще не появилось слово «трахаться». У зэков в ходу было словечко «отталкиваться». Не только у зэков, но и у энкаведов — тоже.

Ну вот теперь, кажется, все. Самооговор готов.

Летёха одним глазом подглядывает в свою шпаргалочку-инструкцию, выданную ему более опытным борцом с врагами народа, начальником лагпункта. Всё, да не всё!

— Гражданка Говердовская! Тут еще такой вопросик. Ваш отец, Георгий Казимирович Говердовский, был политическим ссыльным. По национальности он поляк. Какие у него сейчас отношения с бывшей родиной и со Збигневом Кшестинским, работником Коминтерна?

Сталина усмехается.

Первый раз она подумала про отца: хорошо, что он вовремя умер.

— Гражданин следователь! Бывшей родины не бывает. Збигнев Кшестинский был осужден и приговорен к расстрелу. Дальнейшую его судьбу знают только там…

Она показывает пальцем куда-то в пыльное окно.

В окно видно, как по небу плывут рваные облака.

— А отец мой, Георгий Казимирович Говердовский, умер. В моем личном деле есть все документы, подтверждающие его смерть.

Летёха таращит глазки. Нездорово получилось! Плохо его снабжали нужной информацией старшие товарищи. И сам он неважно подготовился к допросу. Да ведь и времени на подготовку дали всего сутки… Ну ничего! Зайдем с другой стороны.

— А у вас, Сталина Георгиевна, сохранилась связь с Польшей? Вы очень точно заметили: бывшей родины не бывает!

Сталина насмешливо смотрит на Летёху.

— Что, Василек, так и хочется впаять мне пятьдесят восьмую, пункт шесть, ПЖ — подозрение в шпионаже? И записать «польско-японская наймитка». Я тебе и так уже на добрый червонец наговорила. Нет у меня ни родственников, ни знакомых за границей. По национальности я белоруска. Что же касается встреч Збигнева и Георгия Казимировича, то хочу тебе вот что сказать. Мы же с тобой коммунисты?! И мы в бога не верим. Но если предположить, что он все-таки есть, то наверняка Кшестинский с Говердовским сейчас сидят на облачке, свесив ножки вниз, и беседуют. Встретились. Никак не могут наговориться! А вчера мой единственный знакомый иностранец, японский военнопленный Саньяма-сан, по кличке Санька, к ним треть-им отправился.

Летёху проинформировали про страшное самоубийство Саньки. Кто же знал, что он прячет в валенке острую как бритва заточку? Сгустки почти черной крови остались на дуссе-алиньском снегу. Маленький и щуплый, как пацан, был Саньяма-сан. А кровь из него, рассказывали очевидцы, хлестала фонтаном. Да к обеду все растаяло и утекло ручьем.

Василий сердится и, вслед за подследственной, вторично за допрос, переходит на «ты». Первый раз получилось эмоционально, а теперь уже доверительно. Летёха как бы признает, что поддался логике и показаниям подследственной.

— Ты здесь сильно-то не умничай! Записываю.

Сталине удалось сделать почти невозможное.

Следователь всегда чувствует свое поражение.

— Вот еще что… Офицерик, баянист, с которым ты отплясывала… Константин Ярков. Что он тебе рассказывал про Прибалтику?! Общнулись ночью-то?

— Вася! Во-первых, он играл не на баяне, а на аккордеоне. Во-вторых, ты разве не заметил, что я так же общнулась с Френкелем и с товарищем Иосифом Виссарионовичем Сталиным? Не хочешь занести в протокол, о чем они меня спрашивали и что я им отвечала?

— Ты говори, да не заговаривайся!

Голос Летёхи, как тогда, при первом нашем знакомстве с ним на морозе, дал петуха. Водилась за Василием такая юношеская оплошность.

— Хочешь, чтобы я дала показания: Константин Ярков прибыл на Дуссе-Алинь с секретным заданием, чтобы через меня, начальника лагпункта западного портала Дуссе-Алиньского тоннеля стройки номер-500, установить связь с бандитским подполь-ем прибалтийских «лесных братьев» и украинских бандеровцев? Не дождешься. Костю я тебе не отдам… А если будешь капризничать и настаивать, то я откажусь от всех других, ранее данных — явно не в свою пользу, показаний и скажу, что ты выбил из меня их силой. А тебе уже через часок отчитываться перед начальством за успешно проделанную работу. Или чуть раньше?

Летёха почти с восхищением смотрит на Сталину.

Не через часок — через два. Чертовка, а не баба! Главное, все статьи УК знает назубок. Сама, наверное, не один раз выбивала признательные показания из своих зэчек… А титьки какие! И не дала! Сейчас бы ее на распалку, на муравейничек. Через пару часов ноги сама бы раздвинула.

Да ведь холодно еще. Снег лежит.

И муравьи еще спят в своих муравьиных кучах.

Василий опять смотрит в ущербное окно.

 

Входит сержант-посыльный, протягивает следователю листок бумаги. На листке написано: «Звонил Френкель. Яркова не нагибай. Он ему зачем-то нужен. Но допрос, как свидетеля, проведи. Не уродуй. Постарайся получить признательные показания Яркова на Говердовскую. Они вместе, по сведению Изотова, слушали ночью Би-би-си из Лондона. Фроленков».

Фроленков — начальник лагпункта, майор. А Изотов Вадим — кум, капитанишка. Оперуполномоченный лагеря.

Тот самый, которого полюбила Аня Пересветова.

Вот и ладненько. Им виднее. Слушали Лондон, значит, и слушали.

У нас в стране демократия. Кто кого хочет, тот того и слушает.

Летёха картинно улыбается. Он тоже все давно понял.

Сталине сейчас кажется, что она победила его, старлея НКВД. Не МВД, а именно НКВД. Выполняющего личное поручение Сталина!

Сталинские соколы не только в небе летают. Они и в Бамлаге по болотам на брюхе ползают. И по скальным выемкам топают. По грудь в ледяной воде переходят таежные реки. И у одного костерка вместе с зэками греются. Малиновый околыш, синяя фуражка… Соколы-сапсаны!

Говердовская думает, что обошла его на повороте. Себя оговорила так, как нужно следствию. А сообщников своих обезопасила.

Все поумирали!

Это мы еще посмотрим!

Летёха, впрочем, как всегда, примеряет на себя функцию Всемогущего.

Он распоряжается мертвыми и живыми.

Помните, как Василий стоял на берегу горной речки, вскинув автомат, гладил овчарку по вздыбившейся шерсти на загривке, а у его ног молился, стоя на коленях, женский этап?! И одна за другой согбенные фигурки уходили под лед, в весеннюю проталину…

Одна за другой.

Хорошо быть богом!

Еще Говердовской кажется, что вчера ночью она получила свою бабью индульгенцию. Забеременела. А то она не знает судьбу мамок на зоне. Через два года ребенка отберут, и больше она его никогда не увидит.

Если он еще родится, ребеночек.

Заметим, Сталина ведь не знает, что, к примеру, поэтесса Ольга Берггольц дважды попадала в тюрьму, на следствие, беременная. И дважды теряла своего ребенка. Его из нее вытаптывали. Как точно заметил уже в наше время писатель Даниил Гранин. А где гарантия, что из Говердовской не вытопчут Костиного ребенка? Да и есть ли он, ребенок?!

Чушь какая-то.

Василий выравнивает стопкой исписанные листки.

— Расписывайся, Сталина Георгиевна! «С моих слов записано верно». Дата, подпись.

Сталина берет ручку, аккуратно макает в чернильницу. То ли перо засохло, то ли рука все-таки дрогнула. Перо, противно скрипнув, царапает бумагу. Летёха небрежно подсовывает чистый лист:

— А ты сначала попробуй здесь. Потренируйся.

Говердовская размашисто расписывается. Фами-лия-то длинная. Потом подмахивает показания. Поднимает глаза и видит, что Василий аккуратно складывает в папку чистый лист бумаги с ее пробной подписью.

Глаза Сталины темнеют, наливаются густой синевой.

Переиграл ее сталинский сапсан.

Ответим же наконец, кто он такой, сапсан?

Сапсан — это не только современный поезд.

Сапсан — это тоже сокол. Только очень стремительный.

Выделяется аспидно-серым оперением. Аспидно…

Так написано в советской энциклопедии.

А Летёха выделяется нежно-оливковым цветом своего кителя.

Он подмигивает Сталине. Ну что? Думала, что переиграла?

Приемчик с засохшим пером давно отработан Василием. Что там появится на чистом листочке «с моих слов записано верно» и с подлинной подписью — одному богу известно. А еще Нафталию Ароновичу Френкелю.

Он насмешливо говорит в спину уходящей из кабинета Говердовской:

— А ты боялась. Даже юбка не помялась!

Сталина поворачивается:

— Вася! Я тебе яйца случайно не повредила? В паху-то, наверное, болит?

И закрывает за собой дверь.

В коридоре ее встречает охранник с автоматом.

 

Весна 1956 года. Перевал Дуссе-Алинь.

Костя снял лыжи, сбросил телогрейку, оставшись в свитере и овчинном жилете-безрукавке. Рюкзак снова кинул за плечи. Таежная привычка не расставаться с поклажей.

И взялся за работу.

Походные занятия успокаивали его, отвлекали от навязчивых воспоминаний. Колонны зэков в красных телогрейках остались на склоне сопки. А здесь, в распадке, еще не так гудел ветер. И снег не сек лицо. Буран шел где-то верхом, горным перевалом и по его отрогам.

Из рюкзака Костя достал ловкий топорик. На все случаи жизни. И дровишек наколоть, и обтесать лесину. Он вырубил две жерди. Одну обыкновенную, длинную, и вторую — рогатку. Костя решил не подходить близко к ловушке, чтобы не завалиться вместе с ней на обледенелые скалы.

Длинной жердью покачал кулёмку. Она не падала с кручи вниз, на камни, но поскрипывала. Теперь Костя действовал двумя жердями.

Длинной он приподнял полубревно-давок, а рогаткой поддел застывшую тушку соболя. Довольный, сунул добычу в рюкзак. Можно было идти по путику дальше. Хорошее начало охотничьего дня обещало удачу.

Но Косте было жалко бросить поврежденную снасть. Если не достать ее с обрыва, ветер опрокинет кулёмку и разобьет о камни. Костя осторожно, чтобы не свалиться вниз, подошел по краю кручи и рогатиной подпер второе бревно — давок ловушки. Рогатина встала удачно, между камнями. Теперь она надежно поддерживала всю конструкцию. Он услышал, как насторожка щелкнула в пазах. Верхнее бревно-коромысло приняло исходное положение.

Кулёмка была готова захлопнуть тяжелую пасть.

Костя не придал этому значение. Оказалось — зря.

Когда он начал подрубать нижнее крепление ловушки, бревно противно заскрипело и пошло юзом. Зэки на лесоповале про такую лесину говорят: пошла колом.

Костя успел подумать: «Не зря скрипели дверные петли. Надо было все-таки смазать их солидолом!» Он резко выпрямился, хотел отскочить. Тут и оскользнулся. Пасть захлопнулась, прихватив полу меховой безрукавки.

Рогатина, которой Костя подпер ловушку снизу, нырнула между камней. Самолов рухнул с обрыва, увлекая за собой охотника.

По обледеневшим камням на склоне Костю протащило. Ударился плечом. В тайге и не такое случалось. Зато нет худа без добра. Он оказался почти на берегу ручья, впадающего в русло реки. Рюкзак за спиною.

Костя заторопился и достал лоток.

Ручеек впадал слева от скального прижима.

То, что нужно старателю. И подход к ручью хороший. И наледь остается чуть выше. Наледь выглядела монолитом, светилась в глубине голубым цветом.

Костя решил попробовать.

Ему бы остановиться и подумать…

Ведь кто-то уже подал ему знак.

Он рухнул на камни, сбитый кулёмкой.

Присесть бы, развести костерок.

Вскипятить чаю.

Отдохнуть хоть с полчаса.

Но охота пуще неволи.

Костя склонился над ручьем. Неожиданно рухнувший в воду кусок наледи сбил его с ног. А поток тут же бросил на острые камни впереди, у скального прижима. Костя успел развернуться ногами вперед. Он знал характер горных рек. Плыть по ним следует не головой вперед, а на спине — ногами навстречу камням и порогам. Он почувствовал резкую боль в голени правой ноги и закричал как раненый зверь. И почти потерял сознание. Из последних сил Костя зацепился руками за торчащий острый камень и подтянулся к берегу. Выполз на валуны и тут же сунул руку под мышку. Пистолет не выпал, плотно сидел в кармане-кобуре.

И только потом он потерял сознание.

Видения вернулись к Яркову.

 

Флешбэк. Май 1946 года.

Дуссе-Алиньский лагерный пункт.

 

Все тот же кабинет в управлении тоннельного от-ряда.

Только уже после обеда, ближе к вечеру. После допроса и признательных показаний Говердовской.

Входит, уверенно и даже с некоторой наглецой, Костя Ярков.

На поясе у него пистолет в кобуре.

Летёха с интересом смотрит на него и делает замечание:

— Гражданин Ярков?! В кабинет следователя с оружием не ходят!

Костя, без приглашения, садится на единственную в комнате табуретку. Ту самую, с которой его любимая, Сталина Говердовская, несколько часов назад кубарем летела на пол. Ярков перебрасывает ногу на ногу, достает из кармана портсигар и закуривает. На Косте отглаженная гимнастерка, сапоги сияют глянцем. Орден на груди. Василий неприязненно смотрит на него. Никто так не вел себя в его кабинете.

Все-таки какие-то они удивительно смелые, Сталина с Костей.

Говердовская и Ярков.

— Отчего же так сразу — гражданин? — иронично спрашивает Костя. — Повесточка имеется на руках или какой-нибудь ордерок? Завалящий. На арест или на задержание.

Он медленно достает из кобуры пистолет и кладет его на край стола:

— Насчет оружия. Именной. Парабеллум Борхард-Люгер. Скорострельность 32 выстрела в минуту. Коробчатый магазин емкостью 8 патронов, барабанный на 32 патрона… Вы какой предпочитаете, товарищ старший лейтенант?! Лично я с обоймой.

Василий берет пистолет, читает гравировку на серебристой пластинке: «За личное мужество лейтенанту Константину Яркову. Генерал Иван Врадий».

Летёха уважительно хмыкает. Был такой, полковник ГБ Врадий. В 1943 году утвержден приказом Сталина начальником отдела кадров Смерша. А теперь вот уже и генералом товарищ Врадий стал.

Василий смотрит на дату в уголке пластинки: апрель 1946 года.

Костя поясняет:

— Свеженький. Получил при увольнении в запас. Отметка на ношение оружия имеется. Будете смотреть?

Летёха кивает головой: «Буду!»

Смотрит придирчиво, отдает военный билет и увольнительные документы Яркову.

Он достает листок исписанной бумаги.

— Вы проходите свидетелем по делу обвиняемой в сотрудничестве с польской и японской разведками гражданкой Говердовской. Она дала признательные показания на вас. Не желаете ознакомиться?

Костя берет в руки листок бумаги и внимательно читает: «Ярков, в интимной беседе со мной, признался, что был завербован в Прибалтике националистическими центрами освободительного движения (эстонские партии фашистского толка «Вапс» и «Кайцелит») и прибыл в район исправительно-трудовых лагерей стройки-500, чтобы установить связь с террористическим подпольем так называемых лесных братьев, ставящих перед собой задачу разоружения военизированной охраны и ареста лагерной администрации. Впоследствии Ярков должен будет организовать повстанческое движение на Дальнем Востоке…»

Ни один мускул не дрогнул на лице Яркова.

Он прерывается и тревожно спрашивает о себе в третьем лице:

— А как он организует повстанческое движение, если все повстанцы — кто на зоне парится, а кто ишачит в тоннеле?

Летёха задумывается:

— Ну то есть как — как?

Ярков подтверждает:

— Действительно — как?!

Василий спохватывается:

— А! В этом смысле… Он же сначала поднимет бунт в лагерях! А потом они уйдут в леса партизанить. Или он организует им побег?

Костя хохочет и отбрасывает листок в сторону:

— Мне кажется, что побег реалистичнее! Все-таки поднять восстание в Бамлаге трудно. Думаю, что практически — невозможно… Я, товарищ старший лейтенант, таких признаний вам за час с десяток наклепаю. Да, признаться честно, не раз и клепал.