Из книги «Звездам стало одиноко»

Из книги «Звездам стало одиноко»

Вступительное слово Игоря Иртеньева

ОДИССЕЯ АЛЕКСЕЯ ЗАЙЦЕВА

 

«Работал пастухом и экскурсоводом в картинной галерее (Таруса)… сторожем в медицинском училище, маляром на автобазе, учителем, истопником, художником-оформителем, лесорубом… Зарабатывал игрой на балалайке в ресторанах, был чемпионом города Шатийон-сюр-Сен в стрельбе из пистолета».

Согласитесь, насыщенная биография. Сразу и не поймешь, о ком идет речь. Игрой на балалайке в ресторанах, точнее трактирах, зарабатывал, например, Клим Чугункин, подаривший новую жизнь Полиграфу Полиграфовичу Шарикову. Но каким тогда ветром занесло его в далекий и, судя по названию, роскошный, Шатийон-сюр-Сен?

На самом деле все очень просто: написанное выше – реальные жизненные этапы прекрасного и до обидного мало известного поэта Алексея Зайцева, ушедшего от нас два года назад. Вернее, два года назад он ушел из жизни, а от нас просто уехал в 1992 году. В Париж.

Мы познакомились в 1991 году в редакции гремевшего тогда «Огонька». Мне как лауреату огоньковской премии полагалась книжка, а Леша как редактор поэтической серии журнала был ее составителем. До этого он работал во многих московских изданиях и обладал безупречным редакторским чутьем. Тоненькую книжечку «Елка в Кремле» с гордым огоньковским логотипом я до сих пор считаю своим лучшим по составу сборником. Мы как-то сразу прониклись взаимной симпатией, пару раз, помню, очень славно выпили. Леша был настоящий именно что красавчик, с мушкетерской внешностью, щегольскими усиками, белозубой улыбкой и неотразимым обаянием. Самое удивительное, что в тогдашней московской поэтической среде – шумной, бурнокипящей, со своими отнюдь не ложными кумирами – он почти не был известен. И когда он дал мне почитать свои стихи, я был поражен легким и в то же время изощренным мастерством автора.

 

На коне продолговатом

Скачет принц придурковатый,

Тащит девку за косу

И серьгой трясет в носу.

 

Почему он не вписался в общий контекст, для меня полная загадка. Уверен, начни Зайцев публиковаться в московских журналах, наверняка был бы отмечен читателями и критикой – все основания для этого были. Я, признаться, тогда с легким неодобрением относился к писателям, уехавшим из России сразу после победы над темными силами реакции, которые покусились на молодую российскую демократию в августе 91-го. Казалось бы, живи, пиши да радуйся. Но, видимо, Леша уловил какие-то токи в атмосфере, которые я в силу своего безудержного телячьего оптимизма тогда не улавливал.

Более того, я вообще не заметил, что он уехал. Не спохватился, можно сказать. Он как-то тихо и незаметно пропал с радаров. И, как я сейчас понимаю, поступил правильно. Лучшие шесть горбачевских лет в нашей наиновейшей истории он застал. А вся вакханалия, начавшаяся после расстрела Белого дома – две чеченских войны, бандитские разборки на всех уровнях, включая власть и установившееся вслед за этим чекистское царство, – все это счастливо прошло мимо него. А ведь у нас были точки пересечения. Например, далекий и крайне мало привлекательный, во всяком случае внешне, Улан-Удэ, где его угораздило родиться, а меня целый год бездарно кантоваться в полку связи. Общие друзья – Гриша Кружков, составивший эту замечательную книжку1, и Дина Рубина, написавшая о нем красочные и нежные воспоминания. При этом я, трижды за это время побывав в Париже, ни разу ни в одной литературной компании не услышал его имени. Я и о смерти-то его узнал случайно, когда Игорь Бяльский, публиковавший Зайцева в «Иерусалимском журнале», сообщил мне об этом и подарил единственный сборник его стихов, из которых я узнал о поэте Алексее Зайцеве все то, о чем раньше не догадывался. Зато теперь мы наконец-то встретились с ним по-настоящему.

 

Игорь Иртеньев

 

 

 

Алексей Зайцев

 

 

ИЗ КНИГИ «ЗВЕЗДАМ СТАЛО ОДИНОКО»

 

 

СЕРЕДИНА 70-х

 

Во дворах – перестук домино

Гитаристов полно скороспелых.

И собак, и поэтов полно,

И давно не бывало отстрелов.

 

Могут встретиться вам посреди

Доходяг у пивных автоматов

И лимитчик Ходжа Насреддин

И писатель Андрей Саломатов.

 

Взяв чекушку, о чем-то бубнят

Меж собой на камнях парапета

На исходе прекрасного дня,

На излете мужицкого лета…

 

Во дворах понимают вполне

Преимущество пенья над речью.

И поет по «Немецкой волне»

Мертвый Галич Замоскворечью.

 

Он с карниза спугнет сизарей,

С чердака и трубы отопления.

И они, словно масть козырей,

Разлетятся, сверкая краплением.

 

На черемухе (прямо хоть плачь,

До чего же хорошее слово),

Помещается кот или грач

И в листве шебуршит бестолково.

 

Пропивают крючок рыбаки

По обычаю рыболовецкому.

И порожних трамваев звонки

От Покровки бегут к Павелецкому.

 

 

* * *

Как росли наши души?

А души растут

Без надежды на то,

Что их после спасут,

Что не скосят косой,

Что не срежут серпом,

Не положат снопом

И не сядут верхом.

 

…а вокруг нас топтался

Парад – не парад,

С оглушительным ржаньем

Табун – не табун,

Нам лохматые девки

Кричали с эстрад,

Нас плешивые старцы

Учили с трибун…

 

И покуда нам памятны их голоса,

Всё нам – Божья роса,

Всё нам – Божья роса.

 

 

ЧЕРНОВИК ПОСЛАНИЯ

 

Нет, весь я не умру…

 

О, Ты, который… (и т. д.)

Который… (и т. п.)!

Сидящий в недрах МВД,

А может – в ЛТП,

В ЦК, Совмине, ВПШ

И ВЦСПС,

Зачем тебе моя душа?

Она – дремучий лес.

Зачем тебе моя рука,

Бессильная уже?

Взгляни глазами РККА:

Она растет из ж…

На кой тебе мой скорбный труд

И мой горбатый труп?

Его и свиньи не сожрут,

И воры не сопрут!

Валяй, калечь мою судьбу,

Руби мою лозу!

…но после смерти я в гробу

Отсюда уползу.

В Земле проделаю дыру

Незримый, как ЧК.

И если в е с ь я не умру,

То знай, что з д е с ь я не умру.

Прощай же

тчк

 

 

* * *

памяти отца

 

Нальем же в бокалы постылый нарзан,

Окончено время лишений!

И что-то с глазами. И больно глазам

От света последних решений.

 

Пусть правда блестит над страною как нож

Над брюхом балтийской селедки!

Не верю я в правду, не верю я в ложь,

Ни в то, что лежит посередке.

 

Ни в добрую волю, ни в трепетный ум,

Ни в трезвость, ни в прочую мерзость,

Покуда работают почки и ГУМ

И почва еще не разверзлась.

 

Покуда на грядках растет сельдерей

И девки приходят в малинник,

И души усопших стоят у дверей

Своих даровых поликлиник.

 

И тени живущих, как тени секунд,

Ложатся на землю родную,

Их дома секут. И на службе секут.

И вьюги поют отходную.

 

 

* * *

Лине

 

Как нежно и жалобно в Меце

журчала в канавках вода!

Ей попросту некуда деться,

когда б не спешить в никуда.

 

Ушли по домам горожане.

Кафе опустело. И парк.

Остался лишь памятник Жанне,

той самой, которая – д’Арк.

 

А впрочем, у стен арсенала

цветочница встретилась мне.

И все это напоминало

улыбку в больничном окне.

 

Когда-то, когда-то, когда-то

(давно, как пешком – на Луну)…

Когда-то мы были солдаты.

Солдатами – в русском плену.

 

Хорошие книжки листали,

и карты кидали – не в масть,

и все заливала густая,

как студень, советская власть.

 

И все-таки, все-таки, все же

(а может быть, даже и нет!)

ты свет зажигала в прихожей,

и я появлялся на свет.

 

Ты знаешь, на свет я – рождался,

летел на него мотыльком!

Как будто до смерти нуждался

в рождении – только в таком!

 

Его лишь запомнило сердце,

а все, что потом, – ерунда!..

Так нежно и жалобно в Меце

журчала в канавках вода…

1 Алексей Зайцев. Звездам стало одиноко: Стихи. – М.: Кругъ, 2017.