Камень, ножницы, бумага… (18+)

Камень, ножницы, бумага… (18+)

Поэма

Мы шли вдоль старого

серого

панельного дома.

Длинного, как депрессия.

Высокого, как мечты.

Я катила коляску,

а ты крутил сигаретку.

А мимо никто не шел.

Только голуби и коты.

 

Как можно так?

Можно так как?

Нельзя так…

Нельзя, понимаешь ты?! –

сказала, притормозив,

и снова толкнула коляску.

А ты улыбнулся и глянул

куда-то вверх.

Будто там кто-то,

и ты ему будто:

Баба… дура, что с нее взять…

Слезы, что дождь.

Все они как одна.

А вслух:

Ну всё же нормально сейчас…

Не накручивай.

Накручиваешь зачем?

И вообще, это жизнь, деточка.

Привыкай…

Все так живут. А ты

просто жизни не знала.

Хотела простую жизнь –

вот она, получай.

 

А я, поправляя пеленку:

Не может такого быть.

Быть так просто не может.

Чтобы у всех вот так.

У всех чтоб именно так…

Может, – киваешь, – может…

 

И тут же, будто специально…

Будто бы знак какой…

Голос откуда-то сверху.

Женский красивый голос.

Голос, который мог бы

петь какую-то песню.

Любую простую песню.

А мог бы к обеду позвать.

И детский бы голос ответил…

А муж в это время на кухне

резал бы Дарницкий свежий

хлебным большим ножом

на деревянной доске,

маминой старой доске,

с выемкой посредине.

Резал бы и улыбался…

 

Но голос не пел и не звал.

Он резался о слова,

обрушивался

и рвался:

Еще приведешь эту суку!..

Тварь эту,

б***ь эту в дом…

Выгоню нах**!.. Понял?!

 

И я замерла.

Опешила.

Остановилась,

голову подняла.

 

А это в открытую форточку

выпала чья-то боль,

маленькая трагедия

светлой большой любви.

С белой такой фатой

и нежным таким букетом.

Застольем, кражей и дракой…

А перед этим конечно

Хой и Чайфы под гитару,

водка с тархуном в подъезде

и папины Жигули…

 

Так вот оно и бывает!

Так вот люди живут!

Слушай и убеждайся…

А я не сказала ни слова.

Во мне еще слышался голос.

Не эхо, но что-то такое…

Брошенный в пропасть камень.

 

Дальше пошли мы молча.

В коляске лежал младенец.

Во мне лежал этот камень.

А ты шел легко налегке.

 

А голуби брачные игры

устроили на газоне,

и крошек не замечали,

и нас не боялись почти.

 

Я думала, как так можно,

а вслух ничего не сказала…

А нам шли навстречу две дочери,

две мамы шли и две бабушки –

две женщины в общем шли.

Седые худые женщины.

Сестры или подруги.

 

Какая красивая пара, –

сказала одна. А другая:

Какой хороший малыш! –

и дальше пошли потихоньку,

под ручку друг друга ведя.

 

И вновь я услышала голос.

Откуда-то сверху голос.

Он резал весенний воздух,

как ножницы режут клеенку –

надрез и потом веди…

Мужской такой тенор, красивый…

А может, и баритон…

Ах ты е**чая сука,

еще, б***ь, узнаю,

узнаю, б***ь, на х** убью!..

А женский ему отвечал –

гортанным таким,

бессловесным,

пронзительным криком,

понятным

на всех языках…

 

Я снова остановилась,

и остановилась коляска,

и остановился ты,

а время не остановилось.

А лучше бы остановилось,

и мы бы прошли эту вечность,

прошли бы сквозь эти стенания,

крики,

страданья,

мольбы…

И вышли с другой стороны

какими-то обновленными,

другими совсем людьми…

 

Я знала, сейчас ты скажешь:

Вот, видишь. Простая жизнь.

Ты ведь хотела простую –

вот она, получи…

 

Тогда я тебя ударила.

Прямо в улыбку ударила.

С размаха рукой ударила.

В смеющееся лицо.

 

Я била тебя и царапала.

Ты корчился и закрывался.

А мимо шли добрые женщины,

те самые старые женщины, и

не видели

ничего.

 

И вот, пока я тебя била,

ты обнял меня за плечи,

в глаза посмотрел с улыбкой:

Милая, вот тебе космос

из всех просигналил окон…

Что это простая жизнь…

Прими ее и живи…

 

И я перестала драться,

но ты этого не заметил,

ты мало что замечал.

 

И вспомнила, как недавно

билась в стекло пчела,

пока я ее не впустила.

А позже нашла на полу

две сухие пчелы.

И это напомнило Бунина,

рассказ, где был пол усыпан

телами маленьких пчел.

 

А небо над нами было

как сырая бумага,

скомканная бумага.

А после совсем намокло

и вовсе разорвалось.

 

И мы побежали к дому.

Коляска тряслась по кочкам,

по кочкам, по бугорочкам…

А мальчик спокойно спал.

Ты куртку стащил джинсовую,

на плечи мои накинул.

И так добежали мокрые

от дождика или слез.

 

И я

приняла

эту жизнь.

 

И мир наш, где книги и пчелы

знают побольше нашего.

Мир наш, в котором нам еще

надо расти и расти,

а дети взрослеют раньше нас…

Так мальчик мой, милый мальчик,

пойми меня

и прости…