Мартовский свет

Мартовский свет
Рассказ

Баба, а это она – играет? – с детской непосредственностью поинтересовался я.

Кто «она»? – не поняла бабушка, подумав, вероятно, что до того я сказал что-то ещё, да она не расслышала, хоть в лесной чаще и было до поры изумительно тихо.

Ну та тётенька, про которую дядя Миша рассказывал! – неуклюже уточнил я.

«Тётенька»? – переспросила бабушка. – Нет, взрослые тётеньки не играют. Только воспитательницы с ребятишками в детском саду. Или ты про ту, что по телевизору показывали? Спортсменку?

Не-е-ет! – отрицательно протянул я. – Она же не играет, она же спортсменка и занимается спортом! Я про другую. Про ту, про которую дядя Миша, когда к нам приходил, рассказывал.

Так про какую?! – снова не поняла бабуля. – Я же не знаю, про кого тебе дядя Миша говорил.

Про ту, которую в лесу дядька злой убил, – в кратком ответе я уместил весь наш с дядей Мишей недавний разговор. И до сих пор, кстати, я не понимаю, что именно сподвигло того так сильно напугать меня в тот вечер. Видимо – предостерегал. Вот так, «перегнув палку». Впрочем, если моя догадка верна, эффект был – то, что надо!

Бабуля меж тем разогнулась подле сосны и застыла рядом с деревом. Окоченевшей, худощавой статуей, издавши звук, словно у ней запершило или застряло что-то в горле. Зачем-то потеребила узел на шее и пригладила ладонью белый платок, что и без того был точно повязан и хорошо покрывал голову. Ведёрко висело ручкой на её согнутом локте, и сквозь полупрозрачную белую пластмассу было видно, что оно уже до середины наполнено грибами.

Словно бы с опаской, но не бегло, она оглянулась по сторонам, настороженно прислушиваясь и куда-то неопределённо вглядываясь, а затем посмотрела на меня в упор. Глазами – доселе невиданными. Страх переполнял их. И в этих глазах я видел его впервые!

Нет! – коротко и сипло произнесла она. – Это птицы где-то поют!

Я удивился, но спорить не стал. Может, и в самом деле есть какие-то птицы, что поют именно так? Просто раньше, я никогда их не слышал. Видимо, в силу возраста. И вот теперь пришло время нам познакомиться.

А как они называются?.. – поинтересовался я.

Бабушка снова разогнулась, перестав ковыряться кривенькой палочкой в шелухе и траве подле сосны. И снова – точно такими же глазами – посмотрела на меня: – Не помню… Я ведь – старая. Даже не слышу её.

Ну как же! – не унимался я. – Вон, в той стороне игра… – я запнулся на полуслове, но тут же – поправился: – …поёт! – И мой маленький палец указательно вытянулся: Ты, разве, не слышишь?!

Нет, Де́нечка, нет! Не слышу я ничего. Глуховата ведь! И не помню, как она называется. Сейчас улетит она уже! – И, наспех перекрестившись, бабушка в пояс, доставая вытянутой рукой до самой земли, трижды поклонилась в сторону солнца.

И тут же звуки – игры на пианино – прекратились.

«Бабушка – волшебница!» – подивился я тогда её умению: «Но всё равно – лучше б эта музыка и дальше играла. Странная птица… Так петь… И бабушка – тоже странная сегодня…»

Пойдём домой! Кур, да поросёнка покормить надо. Марта не доена… – попросила она, и я понял, что взгляд её снова стал таким, как всегда. Добрым и спокойным.

Угу! – послушно кивнул я, и мы направились в деревню.

По дороге я не раз замечал, как украдкой она внимательно поглядывала на меня, и, кажется, несколько раз обернулась туда, откуда раздавалось давеча пение неведомой птицы, а если взаправду – играло пианино. Ведь я знал, как оно звучит. И видел, как играют на его клавишах. Они были только чёрного и только белого цветов. И – никаких других. Возвышенность. Такой же, поросший соснами пригорок в лесу – оттуда, из-за него, перекатывалась переливами эта самая красивая из всех мелодия. Ну ничем не была похожа она на пение какой-то там загадочной птицы! Пусть даже выпорхнувшей из сказочной книги и каким-то чудесным образом залетевшей в наш лес! Просто понарошку я сделал вид, что поверил бабушке. Ведь старших надо слушать.

 

В то лето мой родной дядя по имени Михаил, как-то совсем не воспринимавшийся мною, ввиду своей моложавости, в качестве «дяди», отнюдь не похвалил меня за хвастовство о том, как я один бегал далеко от дома. Я бахвалился перед ним своей долгой дорогой к колхозным полям, прогулкой на песчаный карьер, чтобы смотреть ласточек, что строят гнёзда-норы прямо в его отвесных склонах, и дерзким походом на самую окраину посёлка, к заброшенным тракторным ангарам. Осмелел до того, что открыл ему секрет нашего с Димкой путешествия за несколько километров в одну из соседних деревень – напрочь, вместе с людьми, съеденную временем, словно гнилостными червями. Пустые, чёрные избы без окон и дверей, выпавшие заборы, мёртвые колодцы с тиной на воде – и не могли сообщить нам ни о чём другом! А вообще, если честно, то они, разумеется, и вовсе молчали. Всему виной – наша богатая на страшилки фантазия! Но больше всего нам понравилось лазать среди кирпичных развалин невесть когда возведённой, а потом растерзанной людьми огроменной тамошней церкви! Наверху ку́пола даже рисованного Бога уже не осталось, и зияющую пустоту заполняли то дурные галки, то залётное вороньё, что неожиданно крича и каркая всякий раз заставляли вздрагивать от этого своего безобразного, многократно усиленного эхом «пения». Да и заунывно завывавший, какой-то жалобный, словно плачущий, ветер, насквозь продувавший древние стены, тоже как-то не на шутку, настораживал.

Дядя Миша, иногда кивая, молча и со вниманием меня выслушал, и я приготовился к триумфальному звучанию фанфар в честь своей удали. Но вместо похвалы он вдруг начал рассказывать – уже свою историю. Словно – взамен! Словно теперь наступил его черёд поделиться со мной чем-то полутайным! Такая его реакция, честно признаться, здо́рово меня расстроила, однако, будучи достаточно воспитан, я из вежливости готов был внять ему.

Он говорил о том, что одна женщина из города, ей ещё не было и тридцати, приехала навестить свою маму, жившую в нашей деревне. Но не послушала её и пошла не по дороге, как ходят все, вышедшие на автобусной остановке, а напрямик – через лес. Так – короче. И в лесу её встретил злой человек, дядька какой-то и – убил! Потом его арестовали и посадили в тюрьму, но ту тётеньку так до сих пор и не нашли.

Она играла на пианино. Очень красиво. Дядя Миша на каком-то прошлогоднем празднике слышал её выступление в деревенском клубе. А потом ей все хлопали, и он тоже хлопал. Ведь и ему понравилось. А потом её убили!

Вот видишь, как бывает! Не нужно ходить далеко ни с Димой, ни тем более – одному! Да ещё тайком от бабушки! Встретится такой вот злой человек – может, и не убьет, но, например, украдёт и умучит! – напутствовал в конце своего жуткого рассказа дядя.

Мне совершенно не хотелось быть ни «украденным», ни «умученным» и я, полностью соглашаясь с ним, кивнул, объятый с головы до пят ужасом.

Да, пожалуй, он меня, маленького, действительно вот так, по-своему, оберегал тогда. И кто знает, где-то, вполне возможно, – уберёг.

 

Боже! Сколько прошло лет! Я был уже майором МВД, когда смог после долгого-долгого перерыва, вызванного и спецификой работы, и улаживанием бесконечных домашних дел наконец-то навестить свою ставшую совсем-совсем старенькой бабушку. Как она растрогалась, как долго всхлипывала, к моему почти непереносимому стыду!

Ослепительные дни переменчивого марта сменялись хмурой серостью.

Я помогал ей по хозяйству и по дому, всё уговаривая переехать в деревеньку поближе ко мне, раз она так противилась городу. А в свободное время в своё одинокое удовольствие катался на купленных тут же, в местном магазинчике, простеньких лыжах.

Я навсегда запомнил тот день, когда снарядив их по окончании завтрака, направился прямиком в объятья радушного соснового леса. Из такого далёкого детства. Такого близкого сейчас, когда я повзрослел, ко вдруг ставшей очень маленькой избушке моей старушки.

Прокладывая себе лыжню по последним снегам – наследию незадавшейся зимы, я неторопливо уходил всё глубже в молчаливую чащу, где дышалось так ненасытно и так свободно! Так легко и спокойно становилось на душе, и совсем успокаивались постоянно взбудораженные нервы.

В какой-то миг, я вдруг понял, по неведомому наитию, что нахожусь как раз примерно в том месте, где когда-то, давным-давно, собирали мы с бабушкой грибы. Где я поразился её преисполненным страхом глазам, каких после никогда больше у неё и не видел.

Странно так!..

Я сбавил ход, а затем и вовсе остановился.

Не сказать, чтобы кроны соснового частокола как-то особенно препятствовали проникновению солнечного света к лесному пологу, хотя, конечно, вокруг было, скорее, сумеречно, нежели так же светло, как на открытой местности. Но такой искусственный вечер ещё более успокаивал. А ещё – было тихо. Как тихо!

Пригорок. Да, то самый пригорок. Холмик. Прямо в лесу. Утыканный сосновыми и частью еловыми стволами с той же частотой и словно пупырь возвышавшийся среди относительной ровности леса, если глядеть на него издали.

Я решил взобраться на холм и, проехав прямо, покинуть расслабляющую природную обитель. Проследовав некоторое время вдоль трассы, затем снова скрыться в лесу, катясь уже по направлению к дому. Примерно такую недолгую прогулку я и планировал сегодня.

Упираясь лыжными палками в бугорки склона, взбираясь то «лесенкой», то «ёлочкой», я довольно скоро оказался на самом верху когда-то внушавшей уважение возвышенности. Учитывая мой возраст к тому дню, написать «на вершине» было бы слишком пафосно. «Наверху».

Глядя вниз, прикидывая наиболее безопасный маршрут между деревьями, я присел, приготовившись было съехать, но тут моё внимание привлёк странный рисунок – совершенно чуждый и сейчас, и к этому месту.

Внизу, между двумя уже немолодыми деревьями, чётко, словно был вдавлен в снег формой, наложенной сверху, иссиня-серым знаком проступал символ музыкального ключа!

Это показалось мне настолько необъяснимым, даже нелепым, что сперва не поверилось, и я, хмыкнув от удивления, некоторое время продолжал внимательно всматриваться в витиеватое начертание феномена.

Нет, так и есть! Самый настоящий – музыкальный ключ!

Тут же я попытался разгадать загадку его возникновения, предположив, что это результат замысловатых изгибов тёплой воды, вытекавшей, вполне возможно, прямо из-под подошвы холма. Змеившийся ручеёк в своём завитковом движении растопил снег снизу, осадив тем самым тонкий наст.

Потом промелькнула версия о деятельности мышей или каких-то ещё беспокойных грызунах, проложивших по голодной нужде в холодный сезон свои незримые пути. Эти подснежные ходы и послужили причиной проседания ледяной корочки при общем весеннем потеплении.

Человек?.. Да, человеку было бы не столь сложно изобразить такую эмблему. Но – зачем?!

А может, всему виной безвестные птицы? По непонятной причине прервавшие свой поднебесный полёт именно над этим местом и ни с того ни с сего как-то уж очень удивительно наследившие. Странные какие-то птицы… «Музыкальные»! Но из всех живых существ только они могли вот так – приземлиться, «натопаться» и улететь восвояси, ибо не вели к чёткому очертанию плавно изогнутого символа музыки ни чуждые ответвления, ни тропинки, ни следы, ничто иное, что указало бы на то, что кто-то нанёс его специально.

Я стоял в замешательстве и тут… Зазвучало фортепиано!

Чьи-то пальцы – тонкие и нежные – плавным прикосновением перебирали клавиши, рождая реквием…

Реквием, преисполненный веры и надежды больше, нежели печали. Светлый реквием, где ноты грустных воспоминаний отходили на второй план, уступая место тихому торжеству, овеянному чем-то неземным, одухотворённым, почти детским. Я не заметил, как про себя начал продолжать эту музыку. Так, словно знал её. Но ведь и вправду – знал! Слышал тогда, в походе за грибами, около этого места! А бабушка – нет. Непередаваемое осознание повторившегося чуда и завораживающая дрожь охватили меня всего, и я совершенно не заметил, как спустился к музыкальному ключу и рассматривал его – уже совсем-совсем близко. Прямо у себя под ногами!

И тут игольчатые кроны надо мной разверзлись, и полыхнул со всей силой, озарив место, где застыл я, предавшись изумлению, насыщенный мартовский свет! Тёплый, купающий, золотой…

Он не исчез, только стал более ровным спустя время и – прозрачным. Как обернулись прозрачными и снег подо мной, и сама просыпа́вшаяся земля под ним, и только девушка лет двадцати пяти, лежавшая в ней в летнем белом платье, с нотной тетрадью, крепко прижатой к груди обеими руками, и с ликом, словно писанным кем-то из прерафаэлитов, была ярко освящаема этим светом и – жива! Словно спала.

Миг – и она уже стояла предо мной, глядя глаза в глаза и робко улыбаясь.

Её губы едва коснулись в смущённом поцелуе моей небритой щеки, прошептав лишь одно слово: «Спасибо!..», не дав ни опомниться, ни вздрогнуть. А я стоял – заворожённый и недвижимый.

Всё так же сильно удерживая наполненную нотами тетрадь, она плавно подошла к пианино и, опустившись на бархатный стульчик, наконец открыла её – выпуская томившиеся ноты одну за другой в их трогательный полёт!

Тонкие пальцы нежно опустились на клавиши, и игра девушки в полной гармонии слилась с неописуемой музыкой вокруг. И по-прежнему, с некоторым опережением, она же продолжалась уже не только в моей памяти, но, казалось, – переполняла меня всего. Невероятно!..

Словно почувствовав некое завершение, я, пусть и не до конца придя в себя, осторожно подъехал к пианино.

Да, восхитительное музыкальное произведение оканчивалось, своим безупречным совершенством вознеся в Великом Прощении весь этот несовершенный мир. Целиком! На самые вершины Прекрасного и Вечного. Вместе со мной, с лесом, с лыжами, с деревенькой моей бабушки, со всем, со всем, со всем! К самому́ – Небу! Я почувствовал – это касание! Первый раз. И понял, что – последний. До самой уже смерти…

 

Она закончила и встала, не оборачиваясь.

Скажи, что ты играла? Как тебя зовут? – это всё, что только и успел спросить я пред тем, как диковинное видение растаяло.

Узнаешь скоро… – немного грустно прошелестело в ответ, но я лишь почувствовал её улыбку. Такую же, как ту – первую.

Озарявшее нас пятно мартовского света – погасло. Пропал призрак девушки-пианистки и инструмент, за которым она только что сидела. На том месте росло сейчас причудливо изогнувшееся низкорослое дерево. Закрылась земля, а затем исчезла прозрачность снега…

 

Я стоял в нерешительности и замешательстве, тупо уставившись на всё тот же, совершенно не изменившийся музыкальный ключ.

И тут меня осенило!

Я бросился к самому центру рисунка и стал неистово, как одержимый, – рыть, рыть и рыть, углубляя его лыжными палками, кромсая ножом неподатливый мёрзлый грунт! Ковырял, снова колол, сменяя уставшие кулаки, обливался потом, выгребал порвавшимися перчатками слипшиеся с чернозёмом и глиной крупы льда, откидывая злые пригоршни – дальше от себя. И так до тех пор, пока не показались человеческие останки. Тонкие косточки. Серые, с комьями глины, пропитанные чёрной грязью…

Через час со мной уже находились сотрудники оперативной группы. Я ждал их, не сходя с места. А потом мой сотовый телефон предательски сел, чем здорово обеспокоил мою бабушку, уже при́нявшуюся искать где-то загулявшего – видимо, совсем далеко от дома – внучка́.

 

Много лет назад «злой дядька» убил не одну женщину.

Безумный в своей маниакальной страсти, будучи в детстве сам жертвой психического надлома, который и вызвал затем всё то чудовищное, что творилось ненасытными руками с беззащитными, случайными жертвами, на следственном эксперименте он так и не смог указать точного места очередного дикого преступления, обозначив лишь участок леса – от остановки, через трассу. Милиция, при всех усилиях, так и не смогла тогда ничего обнаружить.

 

Я знаю, вам будет интересно узнать, как объяснил я вышестоящему руководству свою, более чем просто печальную находку. Прошу вас – умерьте своё циничное любопытство! Я прослужил ещё шесть положенных месяцев, прежде чем уйти на заслуженную пенсию. В связи с этим разрешите продолжить по делу!

 

Я сидел на диване в ожидании первой части заинтересовавшего меня накануне документального сериала, всё ленясь задёрнуть шторы от мартовского света, нахально падавшего в комнату и «гасившего» изображение телеэкрана.

Дочь вернулась с учёбы и, крикнув с порога знакомое: «Здрасть, пап!» – не заходя ко мне, скоро прошла в свою комнату, и я услышал знакомый стук открывшейся крышки пианино.

И затем она заиграла.

И в те же первые мгновения от внезапно перехватившего дыхания я забыл – обо всём на свете. Уже не видя и не слыша телевизор, не раздражаясь дневным светом…

Я сидел как в трансе и слушал. Такой знакомый реквием, в котором нарождалась надежда.

Я не заметил, как телевизионный пульт выскользнул из моей ладони на пол и как следом выронили ослабевшие пальцы большую кружку с чаем, что со звоном упала на стеклянный столик и, разлетевшись вдребезги, – облила всё своим содержимым.

Я ничего не чувствовал, кроме ощущения вознесения вверх, к Небу.

 

Пап, ты чего? – прекратив игру, дочь приоткрыла дверь в залу, заглянула ко мне удивлённо: – Что-то упало?

Затем она зашла, застав меня замершим и потерянным. Глядя с немалой тревогой, она переспросила:

Папа! Ты чего?! Тебе плохо?

Нет, нет! – очнувшись, я принялся мотать головой, неловко пытаясь сделать хоть что-то с открывшейся мне конфузной картиной облитых брюк, дивана, столика, осколками на полу…

Подожди, не вставай, не ходи по мокрому, я уберу сейчас! – остановила дочь, уточняющим голосом переспросив ещё раз: – С тобой всё в порядке?

Да, доча, да!.. Всё нормально!.. – ещё секунда растерянности, и я вновь был в форме: – Скажи, что ты играла? Кто автор?

Склонившись было ко мне, она, наконец окончательно убедившись, что не стряслось чего-то уж слишком серьёзного, облегчённо выдохнула:

Фууу!.. Если честно – ты напугал меня своим грохотом! Я уж думала, люстра упала! Хотя… Бледный ведь ты, какой-то… Если что, ты говори, зови, я принесу-сделаю!

Хм?.. Неужели было так громко? – озаботился я, отнекиваясь: – Нет-нет! Ничего не нужно! Новый налью… Чай. – И, напоминая: – Ты не ответила на мои вопросы.

Что я играла? – она как-то растерялась и пояснила загадочно и неясно: – Музыку играла… Нравится?

Нравится… – кивнул я. – Очень!

Сама сочинила… – странно заволновавшись, она вдруг зарделась и сцепила ладони в замок. – Н-у-у-у-у… Не совсем сама!..

Я вопросительно поднял бровь…

Ты только не подумай!.. – залепетала она, избегая встретиться со мной взглядом, отводя глаза куда-то в сторону. И вот это было совершенно на неё не похоже!

Пап, только не подумай, что я… Мы, люди искусства, говорят, все немного…

Н-а-а-адя! Ну что на тебя нашло?.. – мягко упрекнул я. – Говори прямо!

В общем… Ангела во сне видела. С блокнотом. Как нотная тетрадь… А там – ноты. Я записала утром. Не все, правда… Не все запомнила… Пришла вот, начала играть… – сбиваясь, коротко созналась она, будто пытаясь «убежать» от объяснений. И, словно желая вновь удостовериться, задала тот же вопрос: – Тебе в самом деле нравится, да?..

Она говорила правду. Я чувствовал это. Точнее – знал. Опасалась того, что я после такого признания сочту её психику несколько расстроенной. Для стороннего человека такая реакция была бы неудивительна. Но не для меня!

Очень, доча… Очень нравится! – вторично подтвердил я каким-то задумчивым шёпотом. – Иди!.. Иди играй, моя хорошая!.. Очень всё хорошо!.. Сам приберусь. И чай – налью…

Она словно встрепенулась, вновь внимательно оглядела меня, кивнула и направилась в свою комнату, но тут прямо на пороге замерла и обернулась:

Я назову… Я назвала её – «Надежда в Высотах Рая». Как тебе? Не слишком патетично, а?.. Не знаю, откуда название пришло…

И в этот миг словно блестящий ангел своим солнечно-жёлтым крылом прошелестел по моему окну: так ослепительно-ярко полыхнуло в комнате! Таким же сияющим пятном, большим солнечным зайчиком, как тогда, год назад, в лесу – у музыкального знака…

И мы оба крепко зажмурились! И обоим пригрезилось, что стремительный ангел – трубящий и радостный – только что вознёсся в небесную синь и растворился в золотой купели, сотканной из мартовского света!

Я открыл глаза – первым.

В остатках призрачного сияния прямо на пороге моей комнаты стояла девушка лет двадцати пяти. В белом летнем платье. И улыбалась. «Спасибо!» – донеслось откуда-то эхом, и тут же её образ начал преображаться в такую любимую мною дочь, что крепко прижимала к груди старенькую нотную тетрадь, на которую смотрела с изумлением.

 

С пронзительной ясностью я понял тогда, что смерть никогда не бывает прекрасна. Прекрасна только Вечная Жизнь, которой Господь наделил всех нас своей милостью.

 

Они были абсолютно разные – даже внешне, эти две девушки. Мёртвая и живая. Совсем незнакомая и очень родная. И только одинаковые имена сближали их. Имена… И – музыка.