Михаил Тарковский: «Стоять по горло в России…»

Михаил Тарковский:
«Стоять по горло в России…»
Интервью Сергея Арутюнова

В мае этого года лауреатом Патриаршей литературной премии стал известный писатель Михаил Тарковский (село Бахта Туруханского района, Красноярский край), постоянный автор журнала «Дон».

Редакция поздравляет Михаила Александровича со столь высокой наградой!

О себе, об ощущениях после получения премии Михаил Тарковский рассказал Сергею Арутюнову, также автору нашего издания.

 

Михаил Александрович, каждому человеку нужна правда о себе и мире, и каждый доискивается её по-своему кому-то и в столицах неплохо, а кто-то едет из них прочь. Что потянуло вас некогда из Москвы, страх потерять себя или желание найти?

Желание найти, конечно же. Но это потом выяснилось, а сначала было желание быть с тем, что любишь, пусть и за глаза. Заочная любовь к Сибири, которая несказанно усилилась после первой школьной вылазки на Енисей, когда работал в противочумной экспедиции в Туве (Монгун-Тайгинский район). Школьником много читал Федосеева, Астафьева, Бианки. Стоял на весеннем разъезде, и когда мимо проносился поезд, сосало под ложечкой от слов «Москва-Благовещенск». Физическая карта СССР висела над кроватью, и я часами по ней «лазил». Да и лазаю до сих пор. С азартом узнавал новое место и сравнивал его с образом, представленным по карте. Коричневые высокогорья представлялись и в жизни чем-то буро-голым, рыжим, картинным. Сибирь же оказалась намного зеленей, буйней, лесистей.

Если нашли вы в Сибири свою правду, что такого узнали о себе, людях, природе, из того, что, проживая в больших городах, точно пропустили бы, не заметили?

Наверное, главная правда – стать сибиряком, а потом взглянуть его глазами на всю Россию. Живя когда-то в Москве, я невольно напитывался гордыней, что здесь – самый эталон, а всё остальное – дикое место, где живёт непонятно кто. Так примерно европейцы на Москву смотрят. Никогда не забуду слова учёного одного, приехавшего на совещание в сибирский городок. Он восхищённо воскликнул, мол, думали-то, в запендрю́ едем, «а здесь иномарки». Ино. Марки. Так и сказал (провинциальнейше)! Ой, Господи… Для меня важнейшим перерождением было – проститься с этой гордыней.

В Сибири и на Дальнем Востоке много больших городов, которые по значимости и столичности превосходят их «аналоги» из западной России. Например, Владивосток, в котором 600 тысяч населения, даст фору любому «миллионнику» по образу и по энергии. Чтобы чувствовать Сибирь, неважно, где жить – в большом городе, или на Анабарском плато.

Когда оказался в таёжной глубине, люди открылись простые, каждый со своей заповедной правдой, с языком несусветным, с судьбой и тяжелейшей, и сказочной, и каждый добавлял строку в образ Батюшка-Анисея, камешек в его берег. Было, конечно, и восхищение природой, но на первое место встали люди, образ трудовой промысловой Сибири, к которому приобщиться за счастье почёл.

Каков сегодня русский человек, сохранился ли его вид не только генетически, но нравственно, ментально, или только что, в XX веке, нами пережита сокрушительная катастрофа, после которой не известно, будем ли вообще, и как именно?

Каков русский человек сегодня, это спустя годы проя́снится. Что мы можем сейчас сказать? Только одно: что он разный от сокровеннейших патриотов и подвижников до обуянных рыночностью, измочаленных выживанием и забывших, как быть верными. Каких больше? Вроде бы вторых. Но это только с виду а копни заварухой, и всё наносное сдует, и своё древнее, кровное восстанет. Так что задача наших недругов всё сделать по-тихой, чтоб мы и не заметили, как нерусями стали.

Природа источник вдохновения, говорите вы, не соглашаясь с темой одного европейского собрания, объявившего её последним утешением секуляризованного человека. Тютчев говорил про неё «сфинкс», тургеневский Базаров «мастерская», советские позитивисты вообще сочли её сырьём, лишённым какого бы то ни было духа, которое следует выбирать себе на благо, пока оно не исчезнет. Что, помимо источника вдохновения, природа для вас?

Природа – это могучий образ красоты. Один из её ликов – горная тайга. У меня, помню, от самого́ этого словосочетания мураши побежали. Потом и степь полюбил, и даже кусты-тальники… Для меня природа, пожалуй, в двух ипостасях, промысловая, где ты как хозяин в стайке, где всё в традиции, в труде, в знании, и монастырская, когда ты как монах в келье – на ладони у Бога. Где озарённая одиночеством душа и себя, и мир познаёт.

Ну, а источник вдохновения природа неоспоримо. И восхищения. И поддержки. Хотя при этом природа без человека во всех смыслах пустое место. Да и на земном шаре бесчисленное количество красивых побережий, гор и рек. И что дальше?

В Красноярске сопки заглядывают прямо в город, словно наблюдают, как люди живут. Рано желтеют, покрываются снегами, поздней весной едва зеленеют… и всё повторяется, повторяется бесконечно… Должно ли, хорошо ли каждому из нас каждый день приникать взглядом к деревьям, травам, облакам, чтобы выверять себя по самой древней из шкал? Что делать горожанину, объятому со всех сторон жалкой рукотворной средой? Где его родина, в чём она?

Точно сказали о Красноярске! Действительно, отрог Восточного Саяна прямо в глаза смотрит, о дальних хребтах говорит, о перевале Федосеева. Но многие мои друзья живут в Москве, и там силятся отстоять рубежи нашего с вами Русского мира, и на фоне этого моё бытование в Енисейской вселенной выглядит, как детский сад и роскошь. А те, кто в Донбассе и Луганске? А писатели, которые туда ездят? Пока я тут по Байкалам шарюся…

Вообще тысячи людей любят город – особенно женщины, для них это – спасительное, защитное. Однажды в поезде встретил женщину, переехавшую из Архангельской области в Москву. С каким восхищением она говорила о большом городе! Почти так же, как я о горной тайге. Женщины город обожают, и часто это не стремление к театрам, а просто нелюбовь и даже ненависть к сельскому быту. Мужской пол более тяготится городской пробочной круговертью, и многие стремятся по природу, но, напитавшись ею за отпуск, возвращаются в город. Кто совсем не может – уезжают. Дмитрий Володихин, мой собрат по Патриаршей награде, всю жизнь живёт в Москве «меж библиотекой и храмом» и ощущает себя вполне на месте. Так что дело не в точке проживания, а в твоём внутреннем наполнении. А представьте: вся Москва решит поехать в тайгу. Что от неё останется?

Меня тоже всегда тяготило городское сожительство – вроде то́лпы, а будто ничем не объединены, никто не отвечает за город, хотел – плюнул на мостовую – будто она ничья. У себя дома-то не плюёт. Значит, не дом? А ведь раньше не так было.

Восхитительно приникнуть к стволу листвени, испить из горного ключа, или смотреть на облака, ползущие по склону, поросшему стройным кедрачом. Это свято, это не обсуждается… Это Божья прибавка ко всему прекрасному, что есть в жизни. Писатели-сибиряки тончайше чувствуют эту особую святость тайги для художника. Это так здорово. Но Родина – это и Волга, и Елец, и Орёл, и Севастополь, откуда я только что прилетел. Поэтому любви к Сибири и Дальнему Востоку я никогда не противопоставлю любовь к остальной России. Хотя и сотни раз ловил себя на таких попытках. И ставил на место.

Естественно ли для вас поэтическое состояние, когда любое впечатление необоримо облекается в форму первой, второй, третьей строки? Когда вы наедине с охотничьим промыслом, ловец ли вы слов? И что составляет для вас более желанный результат такой внутренней охоты сложившийся мгновенно сюжет, поворот его, или уже готовая строка, почти не нуждающаяся в дальнейшей обработке?

Такое поэтическое состояние – это вдохновение. Я его испытывал по юности, когда предвкушение вечера, золотой свет керосиновой лампы и треск дровишек в печи вызывали столь небывалой подъём, что само исполнение стихотворения оказывалось второстепенным. Бывало поутру на него и смотреть-то тошно было. Давным-давно ничего подобного не переживал. Просто тружусь. Хотя, бывает, засвербит нечто знакомое в подступе к новой книге, когда брезжит нечто, что Пушкин звал замыслом, над которым обольёшься слезами. Ещё не знаешь… Не придумал, а душу сводит. Как перед дорогой. Или охотой.

Я давно перешёл на внутреннюю охоту, потому что промысел в тайге – отдельное серьёзнейшее дело, которое не совместишь с многомесячным сиденьем за столом. Был я ловцом слов на промысле, но это были стихотворные слова. Когда началась подготовка к добыче прозы, писал на охоте поэтические дневники, потому что нельзя там без слова, память заест: внутреннее душевное варево сильнейшее, когда один в тайге. Потом понял, что в тайге не напишешь прозы – в избушке будто нет стен – настолько пронзён ты лучами тайги. Да и просто: собаки залаяли, а ты не пойдёшь? Нет. Всему своё место. Так что кулёмки на повести ставлю прямо в избе.

Добытая с налёту строка или образ-задумка повести – это всегда как самородок. Те не лотком мыть, суставы знобить… Но чаще всё-таки лотком.

Доверяете ли вы внутренне тем, кто чрезвычайно обилен в словах, каждый год способен и на роман, и на сборник стихотворений, или такие скорые на письмо люди чего-то не понимают в письме, слишком спешат к нему, забывая свериться с барометром совести, смысла?

Про поэтов не скажу – может, тут и возможен обильный родник. А вот строчителям прозы не верю. Совершенную по языку книгу технически невозможно написать быстро. Не говоря об остальном наполнении. В произведении надо находиться, ведь именно за выслугу месяцев сочинитель награждается естественным поведением героев, выверенными пропорциями смыслов. Удивляет другое: как им не тошно писать без отклика строк? Ведь крайне сложно найти интонацию новой вещи, почувствовать этот магнитный отзыв породы, без которого не двинешься с места. На это, бывает, недели нужны. Когда поймёшь, что пошёл, наконец, захват руды. Туго откликнулась страница. И настало счастье, которому каждый раз радуешься, как незаслуженному. Ещё не верю, когда сразу «роман» публикуют, не выступив с рассказами. Так не бывает. Не верю, когда выпустят модную книгу, а потом ежегодно догасают в обязательном уже конвейере. У истинного художника только рост. Так что это ещё один тест на вшивость.

Если бы вас попросили самому писать аннотацию к «Полёту совы» или «Тойоте Кресте», какими словами вы бы их описали? «Михаил Тарковский» кто он для людей, что, если в двух словах, говорит? По преимуществу, он никак не безучастный наблюдатель, но кручинится или обнадёживает, стыдит или благовестит?

Кручинится и обнадёживает. «Полёт совы»: повесть о том, как пронзённый болью об Отечестве молодой учитель, ломая дрова, обретает истину. «Тойота-креста»: поэма о русской душе на кресте меж двух Океанов, где накрест – Транссиб с Енисеем.

Ещё двадцать пять, по меньшей мере, лет писательской работы ожидают вас. Хорошо бы и сорок, но что приходит вам на ум после получения Патриаршей литературной премии, высшего признания ваших трудов Русской Православной Церковью? Какие планы вспыхнули в вас после того, как вы сошли со сцены Зала церковных соборов? Или на душе всё ещё не спокойно, слишком радостно для разметки дальнейшего бытия?

Тут как Господь Бог отмерит… Беспокойства и беззаботной радости нет, конечно. Есть гораздо большее – ощущение, что Бог существует. И благодарность. А планы не вспыхнули – усилились, утвердились что ли. И на душе как-то… увесисто. А вообще неправильно, если премию получил, то на тебе – творческое открытие, рывок. А если б не дали?

С каким напутствием вы бы обратились к молодому поколению словесников? Выстроенные для них сборно-отборочные пункты на пути в «Большую Литературу» образца левацкого; распорядители литературного процесса ищут в них коммерческой наглости, «берущей города», прививают им отзывчивость к мерзости. Единицы понимают, что их ведут в тупик. С чего им начать искать себя в слове?

Начать с того, что забыть всю современную литературу, в том числе мою и моих товарищей (простят для дела). И с такой безоглядностью погрузиться в русское многовековое наследие, чтобы церковно-славянский шрифт ночами снился, а сердце стучало в ритме «Слова о полку Игореве». Чтобы Пушкин под подушкой лежал и затекал в расслабленную душу, чтоб она, освобождённая от дневного гнёта, втягивала свободно его завет, чтобы слух отточился до звона, и коробило от малейшей дурновкусинки, чтоб чтиво из «Читай-города» вмиг стало водянистым, одинаковым, бессильно лепечущем на языке суетного мира сего.

Никогда не писать на языке мира сего – только на языке Гоголя, Толстого, Бунина, Шмелёва, Астафьева, Шипова (ибо он там). Хотел сказать – Достоевского, но он столь непостижим, что его интонацию невозможно воспроизвести естественно. Сместить норму-эталон в девятнадцатый век. Использовать всё красоту и насыщенность русского языка. Ощутить жизнь и историю каждого слова. Стоять по горло в России. Найти в окружающей жизни зверино родной угол, и силой любви воспеть и его, и своё же восхищение, а потом… и жизни не пройдёт, как логово это разрастётся до России от Океана до Океана.

Я споткнулся о прорву начал модных книг – у них у всех рыночная пошлинка. И она выдаёт! Помните «Портрет» Гоголя: попадание в моду опасно, поэтому ценится наоборот самостоятельность, полное спокойствие победителя. Можно долго полемизировать о ветвях современной литературы, составлять перечни признаков русскости, искать аргументы, объяснять, чем корневая и центровая русская литература отличается от рыночной и русскоязычной, и слышать контраргументы. Но есть в русской литературе один довод, аргумент и приговор, безотказный и безоткатный: благородство интонации. Всё.

Напутствие… Знаете, когда я проводил урок русской литературы в школе моего любимого города Бодайбо на реке Витим, парнишка спросил под звонок: «Что бы вы хотели сказать нам в напутствие?» От этих слов я испытал честное замешательство, ведь сказать надо было что-то очень важное. И так, чтобы детишкам нудно не стало от правильности и известности слов. Но я всё равно начал говорить, что думаю… О том, чтоб дети увидели в окружающем с детства мире прекрасное, что если и затянет их ветер смены места, то чтоб так же и вернул. И главное, говорю: «Любите эту (ищу слово)… прекрасную, (ищу слово)… многострадальную…» Ищу очень важное слово и… мешкаю… мешкаю… и учительница идёт на помощь: «И непобедимую!»…» и непобедимую землю!»

Так вот в школе номер один города Бодайбо мы вместе нашли слова, которые я и теперь говорю, когда просят наставить: любите Россию, нашу Родину – самую прекрасную, многострадальную и непобедимую. Аминь.