Начальник хора Науменко Виталий

Начальник хора Науменко Виталий

Однажды мы стояли на станции «Серп и молот», и он предложил обменяться часами. Для него это был такой жест – как меняются крестиками в знак духовного родства и готовности принять чужую судьбу. Я отказался. Потому только, что те часы – золоченая «Победа» с утраченной к тому времени секундной стрелкой (для меня она продолжала свой плавный дрейф) – были наследством деда. Потом они досадным образом исчезли в квартире бывшей жены, ну да ладно, разговор не о них. Его часов я тоже больше не видел.

В другой раз Виталик разорвал 50-рублевую купюру на две половинки; свою так и ношу с тех пор в бумажнике – судьба его половинки мне неизвестна. Обладая нежным, хрупким душевным устройством, Виталик очень ценил вот такие мальчишеские обычаи, пестовал в себе «гекльберри финна» и однажды в Ташкенте полез следом за мной в какой-то люк, разбил там очки, и долго материл меня за эту авантюру. Потом была поездка в Бухару (очки мы починили) – тоже авантюрная, поскольку срок его и моей регистрации на тот момент кончился, а в подземной ташкентской милиции он уже побывал, ему там категорически не понравилось. Мы сели в поезд – и тут Виталя заметался: «Не поеду!» Я чуть не силой удерживал его внутри купе, пока поезд набирал скорость. Я тогда еще не знал, что такое МДП, который Виталик себе часто диагностировал. Его медицинские познания были обширны (мама – врач), но подчас курьезны: «вот сейчас съешь эту таблетку, а потом выпей рюмку водки». Все знал про беременность у женщин («на этом сроке ей необходим секс, он для нее теперь особенно сладостен»); на заре нашей дружбы хвастался по-пацански некоторыми внебрачными детьми. Я с пацанской же прямотой ему не верил.

 

Однажды он предложил такую игру: сидящие за столом по очереди говорят о себе какой-нибудь факт – в апофатическом ключе: «я никогда не…». Например, «я никогда не лазил(а) в окна к любимым женщинам». Или: «я никогда не спал(а) с мужчиной». Если кто-то из игроков «лазил» (или «спал»), он молча выпивает свою рюмку. Чаще всего рюмку в себя опрокидывал Виталик. Вру, не опрокидывал – скромно пригубливал, мол, сопьюсь я тут с вами, если буду каждый раз выпивать полную.

Вещи, которые он о себе рассказывал, порой казались невероятными, приходилось мысленно делить услышанное надвое. Большая их часть потом подтвердилась. Меньшая тоже.

Что написал, к примеру, РОМАН.

Что сломал палец.

Что, не будучи режиссером, поставил в своем Железногорске музыкальный спектакль по кэрроловской «Алисе» и что главную роль в нем играла талантливая нимфетка по имени Алиса.

Что Иркутск – город чрезвычайно красивых женщин, которые о своей красоте даже не догадываются (и поэтому часто достаются щербатым колченогим гопникам).

Что одна из них – талантливая, между прочим, поэтесса – рассталась с девственностью в его съемной московской кровати на улице Зорге.

Что когда-то в юности он писал рецензии на все выходившие в Иркутске книги стихов, вследствие чего приобрел сотню врагов; некоторые из них подавали на него в суд за клевету – и рассказы об этом (с упоминанием формулировок их заявлений) были не менее абсурдны, чем диалоги из его блестящего «Случая на театре».

Что «белочка» – это не фигура речи, а вполне осязаемая дама (Виталик много раз скрупулезно составлял при мне ее фоторобот).

Что умерших в его жизни больше, чем живых…

Виталик и впрямь написал хренову тучу некрологов.

Однако теперь я точно знаю, кого в его жизни больше, чем мертвых. Тех, кто его любит.

Наши с ним диалоги часто походили на разговор Астрова с Войницким из «Дяди Вани»: «…с меня же довольно и того, что мне придется вскрывать тебя…» Нет, Виталик не был помешан на теме смерти. Но порой действительно возникало ощущение, что все, кого он любил и ценил, уже умерли. Главной утратой был уход литературного учителя и друга Анатолия Кобенкова. Умер иркутянин Андрей Тимченов, покончил с собой новосибирец Виктор Iванiв.

И – последняя его любовь Надя Ярыгина ушла из жизни за год до Виталика.

«План такой: я переезжаю в Иркутск и женюсь!» – писал он мне в конце шестнадцатого из своего Железногорска. Я знал Надю, прекрасного поэта и редкой внутренней красоты человека (особенная во всем, она и в моем имени ставила ударение на первом слоге). Это была надежда на воскрешение, на новую жизнь с праведными трудами – как в той же пьесе Чехова. Не сбылось. «Вот и Наденька моя умерла. Опять рак. Мы с ней все знали, но как она держалась. То могла часами молчать, то опять сама в себя превращалась. А потом, кроме одиночества, уже ничего не хотела. Ей-то за что вот такое?»

 

Однажды он рассказал мне о том, как празднуют в сибирских деревнях. Одна часть стола хором кричит: «За это надо выпить!» Другая хором отвечает: «А мы не возражаем!!»

Построенный, а частью построивший себя по уникальному чертежу, инструментом Виталик был очень специальным, чутким к улавливанию всего индивидуально-типического. Почитайте его прозу (тот же «Случай…», «Веселое озеро», «Смертельный номер», только что опубликованные посмертно в «Новой Юности» его записные книжки1), там отдельные голоса в какой-то момент сливаются в большую реку: может быть, Ангару с кристалинско-кобзонским задором, а может, Волгу с разливанной модуляцией Людмилы Зыкиной. Возникает картина советского элизия, места, географически исчезнувшего, но сохранившегося как образ мысли. Материальной (теперь кажется – неистребимой), что геном Платона.

Когда самолет с московскими поэтами взмыл в сторону Ташкентского открытого фестиваля, Виталик вдруг похитрел, достал из сумки и раздал каждому по листочку с текстом. Это были слова песни Давида Тухманова «Сияй, Ташкент, звезда Востока!». По замыслу Виталика, мы должны были, сходя по трапу, ее петь. Идеальный мир этой песни его пьянил, как сладкая советская бормотуха. Особенно:

 

Когда угрюмая стихия

Под ним сломала полземли,

Была с ним рядом вся Россия

И все республики мои.

 

Вот эти «мои республики» брали за живое какой-то неохватной притяжательностью; откуда-то сверху, с земной орбиты, озирала бывшие российские колонии Валентина Владимировна Терешкова, которой Виталик посвятил стихотворение.

Он твердо усвоил в детстве, что Ташкент не только «город хлебный», но и «столица дружбы и тепла». После того, как ташкентские менты в метро под предлогом проверки документов развели нас по комнатам и бесцеремонно обшмонали, Виталик затворился в моей квартире с алкоголем и гонял по кругу пластинку Артура Эйзена. «Левая, правая где сторона? Улица, улица, ты, брат, пьяна!»

 

Какой-нибудь персонаж Науменко мог бы ходить в трусах и валенках по дачному поселку «Ленинец» и выкрикивать на разные голоса: «У москвички – две косички, у узбечки – двадцать пять». От одних калиток его ссаным веником гнали бы взашей, у других сердобольно наливали. Его герои часто нашпигованы гомерически смешной поэтенью, «графоманской» по сути, отдающей в своем бесконечном воспроизводстве сумасшествием.

Однажды мы вышли в десять утра из ПЕН-клуба, который пару лет по очереди охраняли – бывало так, что я приходил его сменить, но он не уходил и мы «сторожили» этот крысятник вдвоем (не знаю, как сейчас, но в те годы ветхий дом кишел не только привидениями, но и племенными жирными крысами). Разослали по нескольким номерам эсэмэски с текстом «брат, опохмели!», неожиданно откликнулась Ленка: «приезжайте ко мне на работу» – мы и поехали. День кончился возле Болгарского культурного центра, куда нас почему-то не хотели пускать, Виталик настаивал на том основании, что переводил всех болгарских поэтов на русский, а он (то есть я) – на узбекский. Строгий болгарский привратник нам почему-то ничего не налил, а вызвал милицию; пока она ехала, мы ретировались, в общем, кровь в тот день так и не пролилась. Но фраза «брат, опохмели» стала нашим паролем, она означала примерно следующее: «Дорогой друг, вообще-то я два дня как в завязке, но ради тебя и того вкусного напитка, который ты привезешь мне на Кантемировскую, я готов развязать; в конце концов, мы уже пять лет собираемся посмотреть вместе фильм Дарио Ардженто “Четыре мухи на сером вельвете”, так почему бы нам не сделать это сегодня?..»

 

«А знаешь ли ты, Санджар, такую песню?..» – частенько начиналось Виталино письмо. Сам он обожал петь «Девушку из Нагасаки». Знал по именам всех советских певиц и певцов, всех актеров и актрис, в основном из 50-60-х годов прошлого века, мог часами ругать современные блокбастеры вроде «Аватара», в общем, был законченный ретроман (но отнюдь не ретроград). Из иностранок признавался в трепетной любви к Роми Шнайдер и Ингрид Бергман… Одно время носился с идеей совместного просмотра «Голубого ангела» с Марлен Дитрих. Обожал всяческий нуар: там женщины предают мужчин; и всевозможное джалло: там женщин кромсают и режут на куски… Он эти фильмы не просто смотрел, он их исследовал – и мог бы, наверно, написать о них монографию.

При последней нашей встрече – довольно грустной, возле станции метро «Коломенская» – вручил мне книгу Питера Акройда о Хичкоке. Вручил и сразу ушел, обидевшись на какую-то ерунду.

Это было два года назад. Вскоре он уехал домой, и тут началось невероятное. Виталик завел себе аккаунт в фейсбуке (!). И не просто завел, а вывалил в него огромное количество ослепительно талантливой прозы; правда, вся она состоит из уловленных в воздухе фрагментов речи; сырье для будущих – всегда «будущих», поскольку так и не написанных – рассказов или романов; бесконечная вереница голосов, отраженных в искривленном, как наша фирменная ментальность, пространстве. При чтении подряд голоса становятся хором. А на возвышении, покачиваясь, стоит веселый хормейстер. Науменко Виталик.

 

Еще одна важная деталь. Не будучи профессиональным музыкантом, он слушал музыку каким-то особенным ухом. Обычные меломаны собирают виниловые диски; Виталик коллекционировал случаи музыкального плагиата. Случаи настолько порой тонкие, что связь между сопоставляемыми вещами слышал только он. Вот его самое последнее письмо с прикрепленным эмпэтри-файлом. «Санджар, тебе эта занудная песня ничего смутно не напоминает?»

Включил, каюсь, уже после его ухода. «If I could sleep forever I could forget about everything…» Группа The Dandy Warhols.

Напоминает, родной. Тебя напоминает.

 


1 Виталий Науменко. Книга многих штучек. // Новая Юность. № 4, 2018.