Над развеянным пеплом

Над развеянным пеплом

Стихи

* * *

Путь «из себя» в греки,

путь из греков «в себя».

В небеса ушли реки

мыслей – простор углубя

до такого тумана,

что ни звука, ни зги –

чтоб низринуть сопрано

сохлым горлом брюзги.

 

Выпадает в осадок

разум, сорвавшись с небес,

без видимых неполадок:

сам по дрова, сам – в лес.

От мозглой отдачи свыше

выпускаешь немые пары,

жадно вписавшись в нишу

круговорота хандры.

 

Путь «из себя» в греки,

путь из греков «в себя».

Из варвара в человеки,

в босоногое «я».

Сгорающее со стыда Солнце

с чертами земных богов.

Пастушья песнь льется

из бараньих рогов.

 

Осязаемо слово

мертвого языка.

Приятное, как обнова

на ощупь… скользит рука

по допотопной скудели

молитвенно, не спеша,

зная наверняка: на деле

это и есть душа.

 

 

ВСЕ У НАС ЕСТЬ

 

Вот и все: в космос слетали да дома

сидим. Как девицу пленяет истома,

нас – вставшая на место реальность.

Все от корки до корки. Два тома

гегелевских свесили ноги.

Абсолютным Духом сметены боги.

Относительная непроходимость. Те же дороги.

Те же слова, растасканные на цитаты.

В подворотнях слышатся те же маты.

Тот же ужин в ту же газетную сальность

завернут. Филистерский букет

в трехлитровой банке.

Замороженный счет в лопнувшем банке.

Все у нас есть. Ничего у нас нет.

Ломаный грош в дырявом кармане

побрякивает под песню «Мани»

иль еще под бог знает какое ретро.

В шляпу волынщика из тонкого фетра

брошен рваный куплет.

 

 

* * *

Я взываю к твоей памяти, огненная герань,

на стене, испещренной пулями пулемета.

Сальваторе Квазимодо

 

Я когда-то жила в том маленьком городе,

где зима держит местных жителей в холоде,

где родильный дом во все окна глядит на кладбище;

где воздвигнут храм был на месте капища.

Там приют едва огражден от притона местного.

Академик ночами не спит от соседства тесного

с вечным пьяницей и дебоширом.

Изваяние, некогда звавшееся там трактиром,

горожанам служит теперь ОВИРом.

Не то

на правах гражданина, не то сожителем,

не то путником, не то здешним жителем,

округленным «никто»,

в собственном доме, точно в гостях,

разуверовав в бога и свое отчество,

я жила на лоне нехитрого зодчества,

отстроенного на костях.

 

В доме номер …цать осемь, если быть точной,

где немало вод по трубе водосточной утекло,

в самом центре конструкции его блочной

я когда-то жила.

Перед домом растущая вертикаль стройки

заслоняет неба горизонт и постройки,

только слева, подобием портового мола,

глаз мозолит средняя школа

номер …цать шесть, если быть точной,

в дальновидности ее внеурочной

где-то там из-за парт,

за дождливым окном кабинета литературы

треугольные крыши, дубы да куры,

пешеходов в промокших плащах фигуры

поднимаются, будто на панораме,

импрессионизмом в прогнившей раме,

а-ля де Зварт.

 

Следом иллюзий нерушимой империи:

грифоны, лепные карнизы, львы, кафетерии,

памятник Ленину, здание мэрии –

сталинский ампир.

Над развеянным пеплом, прахом, порохом

воздымаются плиты. Под жухлым ворохом –

имена умерщвленных серпом и молохом

рядом с надписью: «Миру – мир!»

 

Храм святого зачатия девы Марии,

точно вырванный из утробы Умбрии,

был когда-то набит по периферии

там архивами НКВД;

стены нынешнего РОВД –

это в прошлом застенки гестапо.

По весне пьянит воздух там, точно граппа,

ароматами каркаде.

Где-то там за рекой

за кустами черемухи и черноплодки

в башне крепостной –

музей водки.

И пошатываются на волнах лодки,

внушая покой.

Время бродит… на солоде.

Я когда-то жила в том маленьком городе,

 

где

численность населения по последней замете

суточной рождаемости равна на планете.

Сочинения в школах там пишут дети

о лучшем городе-герое на свете.

Там мотает ветер на веревках белье,

в подворотне клацает стаканом жулье,

продает лоточник свое малье –

все былье…

 

Я проснусь от тряски, будто нарочной,

поезда номер …цать пять, если быть точной,

в темноте купе его полуночной

где-то там из-за плит

пробежит робкий свет и по коже – холод:

из окна на меня смотрит маленький город

и молчит.

 

Старый вокзал. Часы. Телефонная будка.

Рядом с ней в вазоне цветет незабудка.

В привокзальном кафе под названием «Минутка»

пахнет хлеб, как во Франции.

Разворачивается последний трамвай кольцом.

Кто-то сверху храпит, свесив руку с кольцом.

Я уткнусь в подушку свою лицом:

мне до другой станции.