Очарованный странник

Очарованный странник

Виталий Науменко ушел рано – и по писательским, и по человеческим меркам. И вместе с тем его ранний уход трудно назвать нелогичным. Он всегда казался скроенным не совсем для этого мира, не принимал предложенных ему правил игры. В нем сквозило что-то от лесковских очарованных странников.

Развал страны, слом прежнего уклада и отношений между людьми болезненно переживался всеми его ровесниками, но в случае Виталика обернулся личной катастрофой. Она давала ему энергию для творчества, она же перекрывала воздух для дыхания. В последние годы он мог существовать в основном уже только внутри литературы, в ее тонком кислородосодержащем слое. Среди людей, даже близких по духу, он чувствовал себя не так уютно, как наедине с ноутбуком.

Поражала одаренность Науменко – возможно, на контрасте с его скромностью, неброским поведением, неумением, да и нежеланием ярко презентовать себя и свои тексты. Он проявлял себя не только в литературе, но и в журналистике (однажды пошутил, что если когда-нибудь будут составлять его полное собраний сочинений, то девять томов из десяти в нем займут статьи и заметки). Превосходно разбирался в кинематографе и рок-музыке. Владел английским, что позволяло ему читать западную поэзию и прозу в оригинале. А еще Виталик обладал ценным для литератора качеством – он бескорыстно любил и ценил проявления таланта в других. Тексты коллег – причем не только друзей, земляков и ровесников – он предлагал и продвигал с большей настойчивостью, чем свои собственные.

Науменко привыкли воспринимать в первую очередь как яркого поэта. Однако его проза не менее глубока и оригинальна. Она, полагаю, еще ждет своего настоящего открытия. Лучшие его вещи – о позднесоветской провинции, чье пространство насыщено в рассказах и повестях Виталика цветами, запахами, оттенками звуков. Там юноши и девушки, каких сейчас уже не встретишь, встречаются, влюбляются, разлучаются, взрослеют, ищут себя… А чудаки и городские сумасшедшие – столь же неотъемлемая часть пейзажа, как футбол на пустыре, горбатые «запорожцы» и автоматы с газировкой. Рассказчиков со столь талантливой, цепкой к деталям памятью не так уж много в современной русской литературе.

В поздних текстах Науменко на смену упорядоченному космосу советского быта приходят сквозняки переустройства. Краски тускнеют и беднеют, лабиринт ветвится. Герои словно мечутся внутри непонятного квеста, сталкиваются друг с другом, теряют себя, обретая родственную связь с персонажами Хармса и Кафки.

Некоторые люди, пообщавшись с Виталиком, приписывали ему упрямство. Мне это качество, применительно к Науменко, кажется оборотной стороной верности – своим сложившимся взглядам, симпатиям и антипатиям. Касался ли вопрос эволюции Дэвида Линча, дискографии Creedence или поэзии русской эмиграции – мнение на любой счет он составлял самостоятельно. И менял его только после собственного анализа и размышлений.

К слову, о верности. Однажды мы пошли с ним на «Лужники», где «Локомотив», за который болел Виталик, играл со «Спартаком». Билеты нас угораздило взять на сектор спартаковских фанатов. По ходу всего матча Виталик, к моему ужасу, горячо и громко болел за «Локомотив», не снимая кепки с клубной символикой.

Иногда с Виталиком было непросто, но он умел дружить. С ним всегда было что обсудить и о чем поспорить. А еще он обладал своеобразным чувством юмора. Оно отливалось не в блестящие остроты и каламбуры, вызывающие мгновенную реакцию, а в мягкую иронию с абсурдинкой, когда забавная ситуация, в которую добавляешь с каждой репликой по штриху, вырастает до гротеска и заставляет смеяться с каждой минутой сильнее.

Сейчас, по прошествии месяца с момента ухода Виталика, ловлю себя на том, что на память приходят все больше светлые, теплые эпизоды общения с ним.

Мне будет его не хватать.