Разговоры

Разговоры
Миниатюра из серии «Банный день»

— Ванька приходил. Бутылку выпил, Дуську трахнул и ушёл.

— А чего приходил-то?

— Не знаю. Он не сказал.

(из анекдота)

 

Четверг, половина седьмого вечера. Общественная баня номер два, что на углу улицы Левшина с поворотом на площадь Артиллеристов. Мужское отделение.

 

— …взросление и старение есть процессы естественные, — сказал Илья. В его словах была нравоучительность, и это неприятно напрягало.

Вот пожираешь ты, к примеру, колбасу…

При чём тут колбаса? — моментально окрысился Павел Аркадьевич (все его знакомые знали, что он обожает колбасу. Особенно с хреном. Или с горчицей. Или без хрена и горчицы, но чтобы колбасы было много. Можно даже без водки.). — При чём? Да, я люблю колбасу — и что? На что ты намекаешь? Я уже устал от этих ваших… — и он, не найдя нужных слов, растопырил пальцы и пошевелил ими в воздухе. Пальцы были короткими и толстыми. Похожими на охотничьи колбаски (или сосиски? Или всё-таки колбаски? А? Как правильно-то?).

 

Разговор происходил в бане. Баня — это вообще самое удобное место для разговоров. Потому что вымытые люди всегда умнее невымытых. И душевнее. И честнее. Особенно когда они в этой бане выпьют. Лишь бы только закусывали. А то развезёт-разморит. И тогда начнут нести чушь.

 

А у нас в армии повар был. Фамилия — Захарчук, — сказал Дмитрий Тимофеевич (и сказал почему-то грустно). — Всё беляши пёк. Вкусные!

Татарин, что ли?

Почему татарин? — не понял Дмитрий Тимофеевич. — Сержант.

— Беляши — национальное татарское блюдо.

Беляши? — удивился Дмитрий Тимофеевич

Ну.

Не знал. Нет. Он хохол был. Из Николаева. Где судоверфь. У меня там одна крановщица была знакомая… Ух, какая крановщица! Всё вишни ела. Оксаной звать. Или Олесей. Уж забыл. Сколько годов-то прошло…

Какой же он хохол, если из Николаева?

А кто?

Малоросс.

Кто?

Малоросс.

— Нормально он рос! — рассердился Дмитрий Тимофеевич. — Под два метра вырос. В отличие от тебя, дурака!

Я не про рост говорю.

Дмитрий Тимофеевич внимательно посмотрел на собеседника: насмехается? Вроде нет. Морда вроде серьёзная. Вроде. Мы здесь все вроде…

Это чего же, национальность такая — малоросс?

— Не национальность. Национальность это русские. А это, как бы сказать, разновидность национальности.

Понял, не дурак. Как якуты.

Ну, что-то типа… Давай ещё по соточке.

 

Выпили. Закусили. Посидели. Помолчали. Покурили. О чём говорить-то? Все люди — братья… «Люди, Шура, это такие козлы!».

 

Все люди — разные, — послышалось на другом конце стола. Там была своя компания.

Вот, к примеру, у меня свата собаки не кусают. Всех кусают, а его — нет. Как увидят, хвосты подожмут — и в кусты. Или вообще в рассыпную. Прям загадка природы какой-то. Феномен.

Никакой загадки здесь нет, — сказал другой сердито. — Знаю я твоего свата. Не кусают потому, что он очень вонючий. Брезговают кусать. И не феномен он, а мудозвон. Тот ещё чмо.

 

А мне, если хочите знать, вообще больше трёх кило поднимать нельзя, — продолжил Дмитрий Тимофеевич и внимательно посмотрел на окружающих: поверили ли? Не поверили ли? Или им хоть ли, хоть не ли, всё по барабану? А действительно: по барабану ли?

Потому что у меня две грыжи, — объяснил он вроде бы совершенно спокойно, но это спокойствие было совершенно кажущимся (если не сказать — иллюзорным). — Одна паховая, а другая — пупошная. Во! — он выпятил живот и, видя, что сей сногосшибательный факт не вызывает у окружающих ожидаемой им реакции, раздражённо повысил голос. — А моя дура постоянно орёт: сходи за водой, сходи за водой! Какая вода! В каждом ведре — по десять килограммов! А мне пять — предел!

Он на мгновенье замолчал и продолжил теперь уже с горечью. — Да я, если хочите знать, по три раза за год в хирургическом лежу! Меня в прошлом годе на ихнем письменном, тьфу, чёрт… операционном столе чуть не зарезали!

Сообщение про чуть было на случившийся летальный исход слушателей, наконец, проняло. Оно и понятно: интересно же, когда кого-нибудь чуть не зарезывают! Чуть прямо не на столе! Чуть прям не ножиком!

Это как же? — спросил Илья.

Так же! Хирург пьяный попался. В смысле, не совсем чтобы в зюзю, но выпимший. Он на операцию прямо с дня рождения пришёл. У евоной полюбовницы день рождения был, и его прямо из-за стола вытащили. Даже галстук не успел переодеть. И ботинки. Так в ботинках и оперировал. Представляете?

Слушатели понятливо закивали, и никто хирурга осуждать не стал (хотя было уже собрались). День рождения — это святое. Как не выпить! Как не зарезать!

Да уж, намучился я с этими грыжами, — начал давить из окружающих слезу Дмитрий Тимофеевич. — Прям целыми сутками дандаж не снимаю. Вот только когда в баню, то тогда. Под йим же чешется! А так — ни-ни! Даже и не упрашивайте! (Кому ты на хрен нужен тебя упрашивать!)

«Дандаж», — передразнил его Прошка. Прошка был в компании самым умным. Он на фельдшера учится. Уже не третьем курсе. Хотя ещё неизвестно как учится. Может, у него по всем предметам одни двойки. С колами.

Дмитрий Тимофеевич набычился. Ему не нравилось, когда его поправляли.

— А как надо?

— Бандаж. Первая — «бэ».

— Развелось вас, шибко умных… — проворчал он. — Ну, бандаж. Подумаешь…

— Чего это такое — бандаж? — спросил всё тот же Илья. Взрослый же парень, а не знает элементарных вещей!

Пояс такой широкий, — охотно пояснил Дмитрий Тимофеевич. Ему было приятно опять оказаться в центре внимания. — С широкими застёжками. Его ещё штангисты носят.

Ты ещё и штанги подымаешь? — с непонятным уважением спросил дед Егор, тот ещё глухопердя.

Какие штанги! — задохнулся от возмущения Дмитрий Тимофеевич. — Какие на х… штанги! Я ж тебе ж только что ж: мне больше шести кило — категорически! А она орёт: за водой! И ты тут ещё… — он запнулся, повернулся к деду и проорал ему в заросшее белоснежным пушком ухо. — Аппарат купи слухательный! Старый раздудуй!

 

— …и красного мне нельзя, — продолжил он развивать жалистную песню про здоровье. Дмитрию Тимофеевичу очень нравилось, когда его жалели. Чужая жалость его душевно возвышала. Хотя бы в собственных глазах.

У меня с красного — изжога.

А ты не пей, — простодушно посоветовал Макар Назарович.

А я и не пью. Если только по праздникам.

А с самогонки?

Чего с самогонки?

С самогонки изжоги нету?

— С самогонки нету, — вынужден был признаться Дмитрий Тимофеевич. — С самогонки меня слабит.

Дрищешь, что ли?

— Сам ты дрищешь! Слабит, говорю! Еле до толчка добечь успеваю. Хоть плачь.

Не добечь, а добежать, — опять влез со своей грамотностью Прошка (ох он довлазится! Ох, он доучится!).

А в лоб? — вежливо поинтересовался Дмитрий Тимофеевич.

У Пушкина тоже изжога была, — сказал Илья почему-то мечтательно. — С бургундского. Я читал.

Причём тут Пушкин? — даже растерялся от такой смелой аналогии обладатель двух замечательных грыж плюс изжога. — Он уж триста лет как помер!

Не помер, а застрелили, — поправил его всё тот же Прошка (ну, неугомонный! Всё знает! Прям полиглот! Или энциклопедист? Или педераст? Как правильно-то? Как опять правильно¸ чтоб наверняка?).

Его француз один застрелил. Дантес фамилия. Прям в башку.

Вас этому тоже в вашем медучилище учат? — прищурился Дмитрий Тимофеевич.

Чему?

Кто кого застрелил.

При чём тут училище? — не понял будущий светило медицины (или не светило? Или наоборот, темнило? Или сделал вид, что не понял. Он ко всем своим противоречивым достоинствам тот ещё артист!). — Это общеизвестный факт. Исторический!

А меня с «плодово-ягодного» блюёт, — вздохнул товарищ Крысин. Он до этого молчал, потому что рыбу кушал. Нототению. Сто шестьдесят рублей за килограмм. Не так, чтобы дорого. Хотя…

А с «каберне» не блюёт, — и опять вздохнул. — Хоть ложись и помирай. И с «трёх семёрок» тоже. Зато с «плодово-ягодного»…

 

Вы прям в натуре как канадские лесорубы — поморщился Мишка Талерман (это у него фамилия такая — Талерман. У него прапрапрадед был из пленных французов. Которые восемьсот двенадцатого года. Все потомки, конечно, обрусели, только фамилия и осталась. На память о прапрапра… Интересно, был ли его прапра… знаком с Дантесом? Может, выпивали вместе? Или по девкам по петербургским? А? Что?).

Те в лесу — о бабах. При бабах — о лесе. Неужели для разговоров нет других тем?

Он замолчал и снова поморщился. Мишка считал себя интеллигентом (у него была всего одна отсидка за мошенничество, да и сидел-то он всего два года) поэтому считал, что достоин повышенного к себе уважения. Мишка ошибался: никто повышенно уважать его не собирался. Такое уважение надо заслужить, а заслуг у Мишка не было. Единственное достоинство — фамилия, и то — сомнительное.

Лучше бы песню, что ли, какую спели, — и не дожидаясь ответа, заныл противно. — «Тапаля-а-а, тапаля-а-а-а, в город мой влюблённыи-и. На пути — деревца-а, деревца-а зилёныи-и… Всё растём и старимся-а-а-а!».

Ну, понеслось хавно по трубам, — скривил губы Прошка. Он, как будущий интеллигент, не любил самодеятельности. Она его угнетала.

А чего ж нам, битлысов что ли, твоих петь? — с вызовом ответил Мишка. Похоже, ему захотелось подраться.

«Битлысов», — передразнил его Прошка. — «Битлз»! В переводе «жуки»!

Во-во! — ещё больше распалился Мишка (ему всё-таки хотелось подраться. Он как выпьет, то обязательно. Все, что ль, французы такие? Как ужруться своего бургундского — и сразу кулаками махать! Прям как мы! Только мы без бургундского! И без дуэлей! Мы сразу в морду!).

Вот я и смотрю: ты тот ещё жучара! — продолжил он, сам себя раздраконивая. — Всё всех учишь, учишь! Никак не научишь!

 

До драки дело не дошло: из двери, ведущей в помывочную, высунулся потный мужик и проорал, что парилка готова, извольте в порядке живой очереди. И все прекратили выпивать и закусывать, и пошли париться.