Река Лебедь. Дева Лебедь и золотой песок

Река Лебедь. Дева Лебедь и золотой песок

РЕКА ЛЕБЕДЬ

 

Далеко-далеко, у абаканского хребта рождается река Лебедь. Небесное имя досталось ей от древнего племени челканцев или по-другому – лебединцев, с древних времен обитавших в этих местах. Широко раскинула крылья Лебедь, охватила высокие горные хребты с крутыми перевалами, обняла кедровую тайгу и сосновые боры, привольно раскинулась в светлых долинах.

В нижнем своем течении, перед впадением в Бию, словно замирает Лебедь, усмиряет течение, несет теплые свои воды бережно, степенно, пушистые горы и похожие на причудливых животных скальные выступы отражаются в ней.

Река же, Бия, берет начало в древнем Телецком озере. Река бурная, с суровым мужским характером и чистейшей ледяной водой, с перекатами и порогами, однажды даже почти поворачивает вспять – там, где вдается в ее течение длинный скалистый выступ, завихривая воду, образуя «кружало»: круто заверченный омут.

Сливаясь с Лебедью, Бия словно меняет характер, успокаивается, становится шире, теплее, сговорчивее.

На Лебеди издревле добывали золото, мыли золотой песок, находили даже самородки. Но не на пользу реке людская алчность: мутит воду, поднимает песок со дна…

 

 

ДЕВА ЛЕБЕДЬ И ЗОЛОТОЙ ПЕСОК

 

Давно ли, недавно, жил был на свете старец могучий, с долгою бородой и серебряной сединой, Алтай-батюшка. Добр он был и весел, строг, но великодушен. Богатств несказанных было у Алтая не перечесть: земли плодородные, стада тучные. Но не о них пела-перекликивалась молва людская, не о богатстве его земли, не о щедрости его великой.

Ибо главным сокровищем старика Алтая была дочь-красавица, белая Лебедь. Дева на выданье, с очами глубокими и звёздными, как ночное небо на исходе лета, нравом кроткая, лицом и душой чистая. Змеились по гибкой спине косы, чёрные, как крыло ворона, пушистые, как соболья шубка. Никому отродясь не перечила, слова злого не говорила. И одарила Судьба славную честь по чести за безгрешную её простоту.

Утром ранним вышла Лебедь из аила косу пушистую расчесать, поклонилась проснувшемуся солнцу, да и всей земле, умытой росой, окинула взором мир в тумане предрассветном. Тихим и ласковым показался он ей, робким, как не встреченный ещё возлюбленный. Запело сердечко Лебеди, затрепетало радостным ожиданием. Шагнула она на двор широкий и пошла плясать. Пели птицы небесную музыку, летели по ветру косы. А из кос тех зайчиками солнечными да прямо наземь – золотой песок. Подивился старый батюшка, да и сказывал:

Вся ты, дочь моя, радостью и светом полна. Пусть же дар твой люду послужит, пусть золотым песком этим народ наш крепнет. Танцуй, Лебёдушка!

Сказывать сказывал, да призадумался. Хоть и крепок ещё старик Алтай, а годы уж не те. На кого оставит кровиночку? Кто не только убережёт и счастливой сделает дочь, но и дара её волшебного у людей не отнимет, не задушит рукою жадною?

И стали слетаться сваты к воротам старца Алтая. Кто быстрым соколом, кто барсом могучим. Привечал всех строгий батюшка, но и сердце дочери не неволил. А сердечко молчало девичье. Знать, мечталось ему о несбыточном… Танцует Лебедь, летит оземь песок золотой. Играют тем песком, из ладони в ладонь перекидывая, парни беспечные да смешливые девушки.

И ступил поздним вечером на порог гостем званым жених такой, что все прочие расступились пред ним. Богатством с Алтаем поравняться бы мог, неговорлив, глазами и усом чёрен. Змеем-Наваром просил величать его. Долго пытал его старец – какой правдой живёт, что на сердце держит. Не обидит ли дочь его возлюбленную. И приглянулся Навар Алтаю. Мужем оказался ему дальновидным и рачительным, без удали молодецкой уже, но с крепким хозяйским разумением. А то, что Змей он – так что ж.

Молвил тогда Алтай дочери слово своё отцовское:

Приглядись ты к нему, дитя моё. Того, что сердце юное не шепнёт, всегда годы скорые присоветуют. Как придёт мой час – не стану печалиться, зная, что хранит тебя Навар, с ним будет тепло в твоём очаге, и похлёбка в котле не переведётся.

Юной деве много ли надобно? Улыбнулся Навар в чёрную бороду, кивнул главою белой Алтай-батюшка. И согласилась она, отдали Навару Лебёдушку, опомниться не успела.

Отгуляли свадьбу шумную, из соседних аилов приехали гости, дивились заморским яствам, незнакомым винам, дары приносили – всё, как принято.

Забрал Навар красавицу-Лебедь в свой аил – а там пол коврами устлан, ложе мехом лисы искрится, порог шкура медведя стережёт, а по стенам всё золотом изукрашено. Скинул Навар шубу, крытую узорчатым шёлком, серебром расшитую, об пол ударился и превратился в змея страшного, чудище невиданное. Испугалась Лебёдушка, да даже вскрикнуть, на чешую его чёрную, хвост могучий глядючи, не посмела. Расплёл он её косы, да зашипел по-змеиному, нацедил в чашу яда с клыков своих страшных и Лебеди подносит.

Я ли муж твой пред людьми и богами, Лебедь белая?

Ты, Навар Змей.

Ты ли жена мне верная, опора моя?

Я, Навар.

Значит, пей до дна, и танцуй, золотая дева. Потешь меня ночью долгой.

Не посмела перечить Лебёдушка. Может, так у всех, кто б ей сказывал? Испила до дна горькую чашу. Затуманился взор её ясный, пошатнулись от пития ядовитого стены крепкие. Страшно Лебеди, да делать нечего, не в своей воле она теперь. Шаг сделала и второй за ним…

Танцует Лебедь. Летит на ковёр заморский золотой песок. Вот уж за золотым песком и ковра не видно, притомилась, горемычная, но не пожалел её муж молодой. Лишь поднёс к устам шёлковым чашу новым ядом полную. А с лучами рассвета первыми подломились у ноги Лебеди, до крови пляской стёртые, и упала она без памяти. Трижды об пол ударился Змей-Навар, принял облик свой человеческий. Подобрал шубу да и вышел вон. Набежали слуги его расторопные, собрали в ларцы золотой песок. И лишь после хозяйку молодую в постель уложили.

Так рекой, полною чёрного яда, потекла жизнь новая Лебеди. Богат муж её и смешлив, да люду простому рядом с ним не весело. Не помнила Лебёдушка, чтобы батюшка-Алтай в помощи кому-то отказывал. Змей-Навар никого не жаловал, а только богател золотом Лебеди, и чем богаче становился, тем большей жадностью светились его хитрые глаза.

И сказала бы ему жена слово верное да твёрдое, что негоже так, ужели не видит он, что делает? Да только слабеть начала замужем Лебедь. Солнышком любоваться, песни звонкие утру раннему петь – сил нет. Словно горная река, звонкая, хрустально-чистая, попала в болото, заилилась вода, остановилось течение, и вот уже и не вспомнить – а было ли, правда ли звенела песенкой, пересчитывая пороги?..

Лишь тогда вспоминала девичий смех, когда батюшка-Алтай с гостинцами дочь проведать наезжал. Лишь тогда весела была. Но стоило пыли дорожной осесть за гостями, начинал когтить душу её чистую страх неумолчный. Как опустится ночь на родимый край, вновь войдёт Навар к молодой жене. В Змея страшного перекинется, заведёт опять речи постылые:

«Я ли муж твой пред людьми и небом, Лебедь белая?

Ты ли жена мне верная, опора моя?»

И опоит опять ядом злым, и посыплется, полетит в раскрытые сундуки да мошны ненавистный уже золотой песок. Танцует Лебедь ночь долгую, чтоб упасть к утру чуть не замертво. «Отец мой, Алтай, затем ли Судьба дала мне волшебный дар, золотой песок, чтобы богател-наживался Навар?..»

Замечать стал старец Алтай, что дочь его любимая печалится. Рад бы помочь, да чем? На расспросы все девушка робкая отвечает, как мужем ей велено: «Хорошо живу, милый батюшка. За науку с заботой спасибо тебе». И болтать люди стали новое, небывалое, тихим шёпотом. Что скудеет земля прежде щедрая, что рыба в реках повывелась, редко зверь теперь по лесу рыскает. Богатеет на песке золотом чёрный Змей-Навар. И нет дела ему до людских забот. И бледнеет само солнце ясное, будто свет в глазах девы Лебеди.

Услыхал однажды о горе таком молодой пастух, разудалый Бий. Не богат он был, не ходил в мехах, аил его был мал. От тепла до снегов он стадо стерёг, нежил, холил. Духом чист и прост, как сама земля. Потому и к Алтая старого дочке свататься не осмелился. Издали глядел на пригожую и желал ей счастья великого.

Услыхал и пошёл через дол и лес, чтоб спасти красавицу.

Вот явился Бий на широкий двор Змея-Навара. Увидел, в каком богатстве живет и он сам, и его слуги. Увидел Лебедь белую и понял в один миг, что не живёт она, а сном тягостным, колдовским мается, да никак проснуться не может. Не узнала его, не окликнула. Не припомнила туманов летних, когда мимо их селения гнал Бий стадо, для неё на комусе играя. И подумалось молодцу – силён Навар. Если уж и Алтаю его не одолеть, дочь любимую из власти злой не вызволить, то ему и пытаться нечего. Знать, пытать станем дело хитростью!

Сам Навар к гостю незваному вышел.

Будь здоров, хозяин!

Здоров будь и ты. С чем пожаловал?

Навар-Змей, позволь богатства твои увидеть. Много дней и ночей я шёл, чтобы узнать да проверить, правду ли молва о тебе говорит. Не пустишь, так сам знать стану и всем расскажу, чтоб не врали пустобрёхи. Не о тебе слава идёт!

Сощурил глаз Навар, стал покручивать ус чёрный. Но взыграло ретивое у безжалостного Змея – как это не о нём слава идёт? Не он ли самый богатый на земле? Не его ли сундуки полны ни орехом да ягодой в меду – а чистым золотом? Не он ли сумел и дочь у Алтая выманить и дар её чудесный в закрома себе твёрдой рукой повернуть? Он, более некому! Провёл он Бия простодушного по конюшням и амбарам, по ледникам глубоким да по коптильням пахучим. Дивится Бий, охает. Всё проверить норовит.

Позвал навар Бия в дом, за широкий стол под белой скатертью, стал потчевать. Принесли слуги яств видимо невидимо! Лакомства заморские, что не едал никогда пастух и не слышал о таких! Ест пастух, арачкой запивает, рукавом утирается, нахваливает. Посмеивается довольно Навар в густую бороду, ждёт, когда гость недоверчивый последнюю ложку оближет. А, дождавшись – спрашивает:

- Так что, Бий? Довольно ли увидел ты? Обо мне ли слава по земле идёт?

Отдышался пастух и отвечает:

Довольно увидел, хозяин ласковый. Благодарствую за стол и кров, уважил, так уважил! Не едал, не пивал нигде, как у тебя, богат ты и щедр, это правда. Но – не тот ты Змей, о котором люди болтают.

- А чего же несут болтуны языкатые? – разозлился Навар.

Да вот говорят, будто у Змея Навара не слуги по двору ходят – гадюки подколодные ползают. Разве, правда это?

Правда.

Потемнело вдруг за окнами высокими. Замолчали птицы, тьмой обманутые. А слуги наваровы на землю сырую попадали да забились, будто в хвори великой. Обратились в гадюк да ужиц холодных, по двору да по дому заползали… Страшно стало Бию, но не отвернулся он, страха не выказал.

Посмеивается Навар в чёрную бороду и спрашивает:

Веришь теперь, Бий-пастух, тому, что говорят обо мне?

Не верю! – отвечает храбрый Бий, хоть и боязно ему, гадюки да ужицы ноги обвивают, свет в окнах застят. – То о них слава была, а не о тебе. Они в змей и превращаются, причём здесь ты?

Не по нраву пришелся ответ Змею Навару и решил он гибели лютой придать дерзкого. А перед смертью страхом его потешиться. Сбросил Навар кафтан, серебром расшитый, трижды об пол ударился и превратился в чудище. Похолодел Бий, не видал никогда страсти такой: глаза у Змея огнём зелёным горят, чешуя чёрная узором диковинным пестрит, зубищи в руку длиной ядом жутким истекают. А уж велик Навар! Тридцать три кольца совьёт и не заметит, ударит хвостом – дух вон! Дурно со страху стало Бию, а виду не подаёт. Вот уже и грудь его Змеем могучего обвита, вот уже и дышать ему тяжело. Молчит пастух, пощады не просит.

Теперь довольно ли увидел ты, Бий-пастух? – молвит Навар голосом не человеческим, страшным змеиным шипением. – Много мог бы людям рассказать, да не выйти тебе от стола моего!

Не выйти, хозяин ласковый! – соглашается Бий. – Ох, и рассказать бы мог! Правду чистую, а люди бы сказывали – вру! Всё ты показал мне и лишь одно утаил. А потому не тот ты Навар, о ком слухом земля полнится. Сказывают, будто яд чёрный с клыков твоих убивает любого, кто изопьёт его, а самого Навара Змея и подавно. Говорят, что нет страшнее того яда, и что сам Змеиный Царь испить его боится. Правда ли?

Засмеялся Змей жутким шёпотом, замелькал во рту его страшный язык раздвоенный.

И горазд народ языком чесать! Не убивает яд тот, и тем более погубить ему меня, Навара-Змея, не под силу. Одно лишь угадали болтуны досужие – Змеиный Царь испить его испугался бы, ибо рядом со мною он червь жалкий. Рассмешил ты меня, Бий-пастух, и за это перед смертью я тебя уважу. Гляди!

Нацедил с клыков Навар чашу яда чёрного полную и испил до дна. Тут его сон колдовской и сморил. А Бий достал из-за пояса верный нож да и изрубил врага проклятого на тысячу кусков. Слугам-змеицам велел унести те куски во все стороны и в землю закопать, в море утопить, огню горючему предать, да скормить диким зверям. Себе лишь кончик хвоста оставил и к поясу приторочил, чтобы впредь проказить жадным Змеям на земле Алтая неповадно было. Освободил он деву-Лебедь и привёз её в отчий дом.

Охает старец Алтай, не знает, как спасителя и благодарить! Горы обещает из злата чистого, закрома хлеба полные, жизнь сулит безбедную. Отказался от даров щедрый Бий-пастух.

Благодарствую, Алтай-батюшка, да только ничего мне не нужно. Дочь твоя вновь солнцу ясному улыбнётся да песни звонкие петь станет – и всё, что сулишь, у меня да и у люда всего и так будет. Тот песок золотой – Солнца дар. Негоже его в сундуках держать, от неба и людей прятать. Пусть смеётся Лебедь и танцует для того, кого сама без обмана выберет. А большего мне и желать нельзя.

Посмотрела на него дева Лебедь взором чистым, свободным от колдовского. Подошла к нему, заглянула в ясные очи и сказала так:

Вспомнила я тебя, Бий-пастух. Не потому, что знала когда-то, не потому, что спас ты меня от змея лживого. А потому, что сердце моё рядом с тобой ожило. Танцевать для тебя буду и ходить с тобой рука об руку.

Много лет прошло, было ль, не было… А только Бий по сей день обрубок хвоста Навара Змея на поясе носит, в камень обратившийся – смотри, кто не верит!

Дева же Лебедь за руку спасителя, мужа любимого держит. И танцует, весёлая, чтобы знали все – не в золотом песке счастье великое. А в том, чтобы помыслы были чистыми, и чтобы душа за правдой идти не боялась.