Стихи

Стихи

* * *

В баварском тихом городке, в семье учителя латыни,

известной марки Mauthe часы стояли на камине.

Из года в год – тик-так, бом-бом,

до ноября в тридцать восьмом.

Учитель был не тех кровей,

а значит – бей!

Часы забрал погромщик Курт,

принес домой, завел – идут.

Тик-так, бом-бом, и вот война,

на фронте Курт, жена одна.

Сначала было все «зер гуд». Варшава, Осло, но досада,

в сорок втором попал в котел и был убит у Сталинграда.

А в сорок пятом в городок вошла советская пехота –

пощупать баб, добра набрать, понятно дело, всем охота.

Иван с Агнессой не был груб –

забрал часы и пару шуб.

А через месяц в тот же год

победу праздновал народ.

Часы протикали в Москве до смерти дедушки Ивана,

и дальше б тикали, но вот, став жертвой пылкого романа,

его неопытная внучка,

художница и белоручка,

хоть и противилась родня,

взяла и вышла за меня.

И как приданое, на раз,

часы уплыли на Кавказ.

Сто лет прошло, но и поныне,

на беломраморном камине,

часы учителя латыни –

тик-так, бом-бом, тик-так, бом-бом.

 

 

* * *

Будут люди, звери, птицы,

солнца диск, овал луны…

Спи, сынок, тебе лишь снится,

ужас нынешней войны.

Нет, родной, нас не раздавит

с кровли рухнувшей плитой,

не зацепит, не поранит

рикошет над головой.

Мама боженьку попросит,

и наверно от того

дядя летчик бомбу сбросит

мимо дома твоего.

И танкист с артиллеристом,

специально сбив прицел,

все снаряды в поле чистом

разорвут, чтоб ты был цел.

А когда войдет пехота,

самый добрый из солдат,

с благородством Дон-Кихота,

даст любимый шоколад.

Мама сказку дочитала,

про везенье на войне…

Бомба все же в дом попала,

так и умерли во сне.

 

 

* * *

Достанет вечная жара, улыбка сфинкса, дым кальяна,

и Моисеева гора, и ржавая вода из крана,

и приторный на вкус кишмиш, и зов к намазу муэдзина,

и недокуренный гашиш, и зазывала магазина.

И так захочется назад, скорее в горную прохладу,

где есть и дождь, и снегопад, где каждый рад тебе, как брату.

Продав квартиру с барахлом, с забитым долларами кейсом,

я улечу туда, где дом, без багажа ближайшим рейсом.

И встретит родина не та, не та, что виделась ночами.

И отрезвленья пустота, и пожимание плечами.

Мол, что поделаешь, браток, что есть, то есть – живи как знаешь.

Здесь каждый тронулся чуток, за год и ты таким же станешь.

И стал. Из дома ни ногой. Сижу, курю, стучу по «клаве»,

и слышу: рядом за стеной сосед читает «Отче Аве»…

 

 

* * *

Смотрю в немытое окно

на старый двор, где в домино

играют сутки напролет

из года в год.

Куда пригнал свой «Мерседес»

за двадцать штук дворовый Крез,

из Амстердама через Кёльн.

На белый клен

взобрались местные коты

ночной чернее темноты.

Соседка в тазике свое,

несет развешивать белье

и через весь квадратный двор

сплетут немыслимый узор —

бюстгальтера, носки, трусы,

штаны из выцветшей джинсы

и крик капризный малыша,

такой, что звон стоит в ушах,

а дворник, что с похмелья злой,

по нервам шаркает метлой.

Уже давно

не мыто пыльное окно,

сегодня надо бы помыть

и дальше жить.

 

 

* * *

Чайка металась в заливе,
чиркая гребень крылом,
в сентиментальном порыве
я растворялся в былом.
Все, что вчера еще грело,

как прибалтийский бальзам,

запросто так, между делом
время отправило в спам.

Тлеет в руке сигаретка,
мысленно ролик кручу, 

памяти ржавая клетка

не поддается ключу.

Чайка в стоп-кадре зависла,
что-то припомнилось, но
вновь погружаться нет смысла
в титры немого кино.

 

 

* * *

Перестану писать про политику,

про бомжей и распущенность баб,

и в угоду иркутскому критику

поклянусь не использовать ямб.

Пьяным утром над строчкой хирея,

с горьким кофе и без сигарет,

попытаюсь размером хорея

передать иркутянам привет.
Не учился я в литинституте,

не уверен, что это хорей,

но кричу на двадцатой минуте

португальцу: «Рональдо, забей!»

И положит впритирку со штангой

мяч послушный, как будто рукой…

Дым костра и мелодия танго

закружат над кристальной водой.

Ближе к ночи над лысою сопкой

зарыдает сычом саксофон,

и с последней пронзительной ноткой,

потревоженный вздрогнет Ольхон.

В небе чистом над морем Байкальским

тихо, тихо плывет самолет,

а у летчицы влажные глазки,

она видит цветы и поет.

Голос рвет перепонки и «крышу»,

долгий день на секунды дробя.

В перезвоне бутылок расслышу:

«Она любит тебя, она любит тебя, она любит тебя…»

 

 

* * *

Где-то в маленькой стране, в городишке небольшом

домик был, и жили в нем –

двое братьев, их отец,

и в скворечнике скворец…

Жили бедно, голодали, социалки не хватало,

да и ту уже полгода государство перестало

выделять семье-изгою…

Стены в плесени зеленой,

кровля ржавая с дырою.

Младший брат учился в пятом, старший был уже в восьмом,

безработный батя с горя заливал глаза вином.

Засыпал тревожным сном на ободранном диване.

Три таблетки валидола, мутная вода в стакане

на полу, на всякий случай –

сердце часто барахлило

от сивушного этила.

Старший брат в буфете школьном ежедневно в долг брал булку

и делился с младшим братом. Половину прятал в сумку

и съедал, когда желудок ныл от боли ближе к ночи…

Жизнь была не мед, короче.

А когда в буфете школьном долг превысил все лимиты,

мальчик перестал брать булку, говоря: «Мы с братом сыты…»

Через день, где жил скворец,

на суку висел малец.