«Я хочу создать озерную школу»

«Я хочу создать озерную школу»

Умер внезапно поэт Виталий Науменко. Общими у нас были Байкал и учителя, мы учились на филологическом факультете Иркутского университета, только в разное время.

Виталик Науменко впервые позвонил мне в Петербург в июне 2000 года по настоянию поэта А. Кобенкова. Вскоре мы встретились на Лиговском проспекте на поэтическом вечере, куда я принесла для него пачку книг, среди которых были стихи В. Кривулина, С. Стратановского, Н. Кононова и несколько общих поэтических сборников. Виталик был сдержан, внимателен, в его проявлениях не было суетливого желания понравиться. Он обрадовался книгам и, в ответ на мои рассказы о петербургской поэзии, вспоминал А. Кобенкова, используя местоимение «мы». Впоследствии он также часто писал и говорил о нем. В этом памятовании очевидна была нота присвоения, а также некая фривольность, однако чувствовалась глубокая и верная привязанность, в которой невидимое присутствие А. Кобенкова было необходимо ему как воздух, так как задавало нужный камертон, доминанту существования.

Последующие встречи с Виталиком были наспех короткими, по косвенным признакам угадывалась безалаберность его кочевой жизни, в которой проявлялись «московские понты и областная драма, и то, чего уж нет, все это есть пока». Некоторое время мы переписывались, он присылал стихи, где «осекается дыханье, и жизнь течет куда попало», отобранные таким образом, что без труда я узнавала в них топонимику мест и имена наших общих знакомых. В несложной форме, строгой языковой манере его стихов прочитывались чистосердечие и прочность, спокойная уверенность и зоркая прямота – эти свойства поэтики словно подталкивают сказать о нем объяснительное слово: «сибиряк». Такое этнографическое определение само по себе не исчерпывает понимание его поэтики, однако дает возможность многое объяснить, обратившись к имени его земляка, драматурга А. Вампилова.

«На вопрос: “Что с тобой?” я тебе отвечаю: “Мне не скучно, а больно и неинтересно”».

Основательный, неторопливо-задушевный, Виталик Науменко словно был собирательным образом героев вампиловских пьес и рассказов. Помещенный в историю обстоятельств и пытающийся над этими обстоятельствами подняться или (стремительнее) возвыситься, тем или иным способом из них вырваться, или (с усилием) вытесниться, протиснуться, он неизменно возвращался в исходную предопределенную точку.

 

И я здесь вел досужий разговор

О Бахусе, о логосе, о сексе.

Но чем все кончилось?

Побегом, пораженьем?

Не знаю. Важно то, что я здесь был…

 

Присущие ему ясность и прямодушие в жизни оказывались не так просты, возникало обратное тождество, ввинченное в них двойничество: «в печальном равенстве страдает двойник тебя, двойник меня». Внешнему собеседнику, издалека отмечающему у Виталия относительную ровность интонаций, его драма не была столь очевидна. Она проявлялась в тот момент, когда временами его интеллигентская рассудительная наблюдательность переходила в менторство, самоирония съеживалась до почти детского хвастовства, или возникал кавардак с алкоголем («пропустишь сто, и мир уже другой, и вы с ним совпадаете как будто») – возможно, все это было вариативным проявлением его одинокости. Не столько человеческой одинокости –его коммуникативный круг, включающий в себя друзей, коллег и случайных собеседников, был широк. Это была одинокость темпоральная. Своим временным мироощущением он находился в вампиловском радиусе, в это время не вписывался, был в нем как под прицелом, или время не вписывалось в него. «А время так над нами правит, чтоб мы хладели с каждым днем под аккуратным и лукавым, под электрическим огнем». В последние годы, в особенности после возвращения из Москвы, он все отчетливей являл собой эйдос вампиловского героя с мечтой-воспоминанием об утиной охоте, или героя из рассказа «Тополя», который «в сладкой прилипчатой горечи жутких вечеров» ожидает то, что никак не может проявиться и само выйти к нему навстречу, потому что непонятно, существовало ли оно когда-либо в его жизни или его никогда не было. Но само по себе одно из этих вопрошаний, как вопрошание высокого намерения, предугадывания особенного и важного, с Виталиком уже свершилось и всегда пребудет:

 

Я хочу создать озерную школу

и мотаться чайкою над Байкалом

с поэтической лозою в клюве…