Загнанный зверь. Чертовщина

Загнанный зверь. Чертовщина

ЗАГНАННЫЙ ЗВЕРЬ

 

1.

 

Он бежал долго. Почти двое суток. Бежал без отдыха. Он задыхался, падал, и, раздирая в кровь лицо и руки, продирался сквозь кусты. Обходя те места, где могли быть люди. Он был похож на голодного загнанного зверя, который бежит, спасая свою жизнь. Иногда он от усталости запинался и падал, и некоторое время лежал на лесной поляне, глядя в распростертое над ним голубое небо, по которому, неспешно плыли облака. Им не надо было не от кого бежать, как ему. Они были вольными, как ветер, у которого нет дома и родного очага. Порой, глядя на это голубое небо, он думал, что эти облака, как и ветер, чем-то похожи на него. Ведь у него тоже нет пристанища. Он пока искал себе скрытое лежбище, вдали от людских глаз. Особенно от тех, кто, возможно, шел по его следу. Сначала он слышал их, потом, когда он, петляя, все дальше и дальше убегал, их слышно не стало. Неужели, ушел? Неужели воля?- думал он. Но, собрав все силы в кулак, он опять поднимался и бежал, где шел шагом, где трусил рысцой. Так он уходил все дальше и дальше от своих преследователей. Иногда он на ходу срывал лесные ягоды и с наслаждением их ел. Они отдавали свежестью, дурманным летом и детством. Его детством. Когда-то он так же, мальчишкой, бредя со своим дедом по лесу, срывал ягоды, и, зажав их в кулачке, приносил деду. А тот, в благодарность за его заботу, гладил внука по голове, и говорил: «Ешь сам, Сенька, тебе еще расти да расти, а я уже вырос, даже слишком». И малец, быстро запихивал их себе в рот, весело смеялся, утирая сок, который оставался на губах от ягод. Когда это было? Кажется, прошла целая вечность. Жизнь все распределила по-своему, так, как нужно было ей, не спрашивая при этом Сеньку. Мать свою он не помнит, он был совсем маленький, когда она утонула на лесосплаве, а отца у него никогда и не было. Но, по крайней мере, он его не помнит, зато помнит, как вечно пьяная дедова соседка тетя Луша часто называла его суразом, не забыв при этом сунуть конфетку. Так он и жил с дедом, который его и воспитывал, таская за собой по всей тайге, охотничая почти весь год. Дед учил его всем законам лесной жизни: как развести в дождь костер, какие ягоды можно есть, когда лучше охотиться на белку, где водятся крупные караси – все это знал мудрый дед, и старался свои знания передать внуку. И еще дед умел подражать свисту птиц, лаю лисиц, а особенно хорошо подражал он медведю. Ревя так страшно, что казалось, сам хозяин леса, где-то здесь рядом. И еще минута, и вылезет он из леса, и, ломая кусты, ринется прямо на них, открыв рычащую пасть. Сенька ловил все на лету, и со временем, голосом, стал подражать лесным жителем, учась у деда. А рев медведя у него выходил не хуже, чем у старого охотника.

А, теперь, и деда уже нет на этом свете, и он, маленький Сенька вырос, и стал жить, чаще откликаясь на прозвище « Угрюмый». Он привык к этому прозвищу, иногда казалось, что и имени у него нет, и не было. Он был вор-рецидивист. Жил тем, что шманал карманы и хаты законопослушных граждан. Работал всегда один, считая, «что знают двое, то знают все». Первую ходку сделал совсем пацаном, пошел этапом по малолетке. Дальше, отмотав срок « от звонка до звонка», вышел на волю, где пробыл недолго и опять загремел на нары. А там понеслось, всю жизнь «хозяйские харчи», всю жизнь мечты о свободе, « зона» стала его домом. Для него не было другого пристанища. «Так и сгорит, когда-нибудь моя жизнь, так бесполезно и случайно», – думал он порой, лежа на своей «шконке» и слушая знакомую тишину «старухи – тюрьмы». Другой жизни он и не знал. Иногда думал над тем, почему именно он стал таким, почему именно его судьба-дорожка заплелась так, что теперь не расплетешь. Он всегда жил по своим законам. Был немногословен и хмур. Не перед кем не сгибал спину, и ценил в людях человечность, всегда при этом вспоминая своего деда, человека доброго и сердечного. Но годы отсидки брали вверх, и он все чаще стал замечать, что стал злым непредсказуемым.

Из зоны побег они совершили вдвоем, Свистуна, его друга – подельника, уложили почти сразу. В зоне есть менты, словно натасканные псы, они свое дело знают, и жизнь « зэка» для них ничего вообще не значит. «Зэки» для них не люди, а так…отбросы общества. Службу свою «служители закона» несут справно.

Сенька, беглый зэк, по прозвищу Угрюмый, сидел под разлапистой пихтой и, глядя в одну точку, листал свою книгу непутевой жизни. Как он сумел уйти от погони, знает один Господь Бог. И вот, теперь он на воле, свободный как, птица. Сколько ему быть на воле неизвестно, но он торопится глотать свободу большими глотками. Столько, сколько сможет. А потом…это будет потом. У бродяги нет завтра, у него есть сейчас и сегодня. А завтра жизнь покажет нужную тропку, по которой он и пойдет. Господь распределит все по-своему, на то он и Господь.

Наступило раннее утро. Сеньке хотелось есть, хотелось есть так, что казалось желудок, подтянуло к позвоночнику. Озираясь, он тихо шел по лесной тропинке, на ходу срывая ягоды малины, которой в этом году была тьма тьмущая. Вдруг где-то закукарекал петух.

Оп-па, деревня, где то близко, – решил Угрюмый и резко опасливо остановился, попятившись назад. Но голод, как зверя, гнал его вперед, ближе к деревне. Деревня, на которую он смотрел, из-за кустов, оказалась не большой. Оттуда, тянуло запахом хлеба и парного молока. Глотая голодную слюну, он так и не решился выйти, и не заметно скрылся в молодых пихтах на окраине деревни, из которых и вел свое наблюдение. Деревушка эта была и вправду маленькая, расположена была вдали от дорог и носила простое и бесхитростное название «Светлая».

 

2.

 

Деда-а, я в лес пойду, может, малины наберу, – крикнула Катя, своему деду, крепкому старику Степанычу.

Иди, внученька, можа, и вправду наберешь, ее нонче, говорят, прорва будет. Зимой будем чай пить с малиновым вареньем.

И Катя, поправив платок на голове, вышла за калитку избы, направляясь прямиком в лес. Она была любительницей ходить по ягоды и грибы. В лесу тишина, птички поют, можно петь негромко, одним словом благодать. Каждую зиму у них с дедом и варенья полный погребок, и соленых грибов, и разных травок сушится на чай. Ведь, как ее дед, говорит, запас карман не тянет. Так в деревне все живут, деревенские жители запасливые, у них «день год кормит». Зимы бывают морозными и лютыми, на то она и Сибирь. А когда на столе стоит медок майский, да чай с душистой травкой, не так страшно и смотреть в окно, за которым кружит метель, норовя ворваться в теплое нутро натопленной избы.

Кате шел восемнадцатый год, проворная и шустрая, она была во всем дедовой подмогой. Он хоть и сам все делал по дому, держал пасеку, ходил часто на охоту, но года давали о себе знать. Нет, нет, да и вступит в спину, или заноют натруженные руки. Года идут незаметно, казалось, вот только было 25, а теперь уже далеко за шестьдесят. Да, что там говорить, от старости лекарства еще не придумано, хочешь, не хочешь, а свое она возьмет. Да и Катюшка, вот казалось, бегала с детворой на речку, а теперь уже совсем невеста. Да – а! Идут года, никуда здесь и не попрешь.

 

3.

 

Катя уже насобирала полное лукошко крупной лесной малины и засобиралась, было, домой, когда тихо, по-звериному, из-за кустов вышел высокий обросший мужчина, у него были впалые щеки и голодный, настороженный взгляд. Угрюмый долго следил за девушкой, видел, как она собирала ягоду, что-то негромко весело напевая. «Выйти ли, не выйти? Показаться ей или нет?» – гадал он, незаметно хранясь в кустах. Инстинкт самосохранения говорил ему: «нет», а голод говорил «да». И, в конце концов, победил. Эта девка могла помочь ему продержаться какое-то время и не сдохнуть с голоду. Не для того он ринулся на волю, чтобы сгинуть в тайге, на радость лесным зверюшкам. И он решился… решился выйти.

От неожиданности Катя попятилась и прошептала:

- Ты кто? Ты не из нашей деревни, это точно.

- Не бойся меня, красавица, я не обижу тебя. Если есть, дай чего-нибудь пожевать, а то от голода аж челюсти сводит, а на ягоду уже смотреть не могу, – осторожно сказал он, боясь спугнуть ягодницу.

Катя вытащила из лукошка небольшой ломоть хлеба да бутылку молока, и все это протянула странному человеку. Угрюмый ел с жадностью, торопился, глотая. Молоко заливал в рот большими глотками, обливая при этом подбородок и грудь. Хлеб и молоко исчезло быстро, как будто бы их и не было.

Спасибо за харчи, милая,- с улыбкой сказал он, - одна што ли в лесу, и не боишься, мало ли чего?

- А чего мне бояться, я всю жизнь одна хожу по лесу. И за ягодами, и за грибами. У нас пришлых людей нет, а своих не надо бояться. У нас в деревне люди добрые, все друг друга знают. Если что, в беде не бросят.

- Это хорошо, что пришлых нет, а свои они и есть свои. Давай што ли сядем, поговорим, а то я здесь как загнанный зверь. Ну и зверю бывает так плохо, что выть хочется. Вот и мне сейчас…– и он, махнув рукой, отвернулся.

Катя долго смотрела на него внимательно и, догадавшись, прямо ему сказала:

- Ты беглый, к нам в деревню недавно приезжали люди в милицейской форме, спрашивали, не было ли кого чужих в деревне. Я права, ты беглый «зэк», так?

«Угрюмый» криво усмехнулся, но отказываться не стал.

- Точно гутаришь, я не отказываюсь, беглый так беглый. А что, зэки не люди, думаешь на воле побыть неохота? Вам, вольным, это не понять, каково нам там, ведь все сны о воле, милей ее ничего для нас и нет. Хотя…там тоже есть люди, немного, правда, но есть, не все осволочнели, – и, подумав, добавил,– там своя жизнь, свои правила.

Так, понемногу, они начали разговор. Катя рассказала о себе, постепенно и незаметно проникаясь доверием к этому хмурому человеку. Ее никто в жизни не обманывал, она безоглядно верила людям, она еще не знала, что среди людей есть те, которым верить нельзя или хотя бы иметь осторожность, слушая их. «Угрюмый» говорил о том, какой он несчастный, что его никто не понимает и не жалеет. Даже и родных у него нет, чтобы приехать к нему на свиданку. Говорил «спасибо» своему деду, которого вспомнил, если бы не он, ему бы, наверное, пришлось проболтаться по детдомам. Воспитал он его…царствие ему небесное, светлая деду память. Вообще-то он говорил правду, приукрашивая и давя на жалость, соврал лишь раз, когда сказал, за что мотал срок, он назвался бухгалтером, якобы он сидел за растрату, которую совершил не он, пошел «паровозом», отдуваясь за чужую жадность. Так ему, показалось, было жалостнее. И Катя ему верила, верила его словам, его глазам, верила как человеку, обделенному судьбой, жалела его, успокаивая словами. Нет конца людской доброте, особенно в юном, не знавшем обмана сердце.

 

4.

 

С этой встречи знакомство затянулось. Тайком от своего деда Катя таскала для Угрюмого в лес харчи: хлеб, сало, огурцы, молоко, которые, он с удовольствием и жадностью поглощал. Словно хотел наесться впрок. Она на него смотрела и сочувствовала от всего сердца его неудавшейся судьбе, которая била его, как хотела. Не вдаваясь в лишние подробности его жизни. Жалела и все. А он часто вспоминал о своем детстве, о тюремных застенках, где «свои законы, по которым надо жить, хочешь ты этого или нет». Девушка, тоже много говорила о себе, о своем дедушке, доверительно рассказывая этому незнакомцу о своей жизни. Она его перестала бояться.

Угрюмый всегда ее молча слушал, иногда скупо улыбаясь на ее слова. Порой его взгляд задерживался на ее крепких бедрах и упругой груди, на которые он с жадностью смотрел, но держал себя в руках. Он знал, если он ее спугнет, то сдохнет в лесу от голода, да еще чахотка, все чаще давала о себе знать натруженным кашлем. Ему надо было пока затихнуть, перекантоваться, тем более, харчи носят, а потом…будет потом.

Когда однажды Угрюмый попросил Катю принести немного дедовой медовухи из погребка, Катя согласно кивнула.

После обеда, собрав кое что из еды и захватив в берестяной туесок медовухи, она быстрым шагом направилась в знакомое место, в километре от деревни, где ее и ждал Сенька, спрятавшись в лесном овраге. Степаныч, Катин дед, глядя ей в след, подумал о том, что часто внучка в лес ходит, да и домой приходит пустая, ни травки никакой нет с ней, ни ягод толком не носит, так, на дне лукошка. Да и изменилась как-то, скрытная какая-то стала. Не случилось бы чего, ума-то у нее еще нет толком. Вот, говорят, и зэк сбежал, может, и здесь где бродит, Бог его знает. И фотку его показывало приезжие начальство. Взгляд у него колючий, у зэка-то этого, но оно и понятно, жизнь-то, видать, не сыром с маслом была. Начальство говорило, что страшный он человек, беглый-то, если что, глядите в оба, сообщайте сразу. Вы, дескать, люди местные, все тропки знаете, может, где и наткнетесь. Остерегайтесь его, от него все можно ожидать.

Угрюмый выпил медовухи, закусил салом и закрыл глаза. По телу разлилось тепло и легкость. В голове сразу затуманилось. На душе стало легче. Он открыл глаза и жадно посмотрел на Катю, сидящую не далеко от него.

-Иди сюда, я тебе чего скажу,– сказал он и протянул к ней руку.

- Зачем, чего сказать-то хочешь? – она как-то отодвинулась от него, видя, что он уже захмелел.

- Не бойся, иди, я тебе кое-что важное скажу, – не унимался он. – Если бы не ты, подох бы я – пока, суть да дело, разве я тебя обижу?

И Катя поверила, она встала и, подойдя, присела рядом с ним на зеленый лесной ковер из травы. Он как-то нехорошо заулыбался и положил ей на коленку руку. Она недоуменно на него посмотрела и быстро стряхнула его руку прочь.

Да брось ты, чего ломаешься-то, убудет што ли от тебя? Я же человек, и запросы у меня человеческие, а я себе не люблю ни в чем отказывать, если это возможно.

Нет! - Катя хотела резко вскочить, но он навалился на нее всем телом и не дал встать, быстро подмяв под себя.

Не- ет, нет! – кричала девушка и сопротивлялась, как могла. А он, с каким-то звериным рычаньем рвал на ней платье, чумея от запаха девичьего тела. Когда ее крик ему надоел, он просто нащупал свободной рукой рядом лежащую корягу и с силой ударил ей по голове девушки. Она сразу как-то обмякла и затихла.

Угрюмый лежал рядом на траве, около девушки, испытывая блаженство от содеянного. Он повернулся и посмотрел на окровавленную Катю. «Вот дурак, надо было как-то договориться с ней, неужели замочил ее. Жалко девку, добрая была, но порой все наши беды от нашей доброты. Не делай добра, не получишь зла»,– он невесело усмехнулся и прислушался. Ему послышались шаги. Он тихо встал. Да, кто-то шел, осторожно и неслышно. «Небось, из деревни кто, скрыться я не успею, поздно, испугать надо, пусть бегут, от медвежьего рева любой убежит. Это тебе не мышиный писк», – так подумалось Угрюмому, и он, вспомнив уроки своего деда – охотника, встал в полный рост за огромными зарослями малины, набрал в грудь побольше воздуха, и заревел по-медвежьи, страшно. Так, как умел его дед и как научил своего внука Сеньку, теперь беглого зэка. Так может реветь раненый зверь, который идет в последнем броске на охотника, чтобы отнять у него жизнь. И, кажется, не убежать и не скрыться от этой громадины. И тут, прервав рев, прогремел выстрел, эхо от которого прокатилось далеко по тайге.

Угрюмый качнулся и упал на землю с развороченной от выстрела грудью. Выстрел был точный, ведь целился кто-то в лохматого хозяина тайги, услышав его страшный крик, спасая свою жизнь охотника.

 

5.

 

Когда дед Степаныч неслышно подходил к зарослям малины, из-за кустов послышался хруст веток и медвежий рев. Такой рев Степаныч слышал не раз в своей жизни, охотился-то с самого малолетства, и не раз, один на один встречался с медведем. Однажды медведь зацепил его так когтистой лапой, что огромный шрам – отметка до сих пор не дает забыть эту встречу. Услышав рев, Степаныч не стал долго думать и ждать, в такие моменты, бывает, секунды решают все в твоей жизни. Он выстрелил в невидимого врага, ощущая его присутствие за кустами, и этот рев, рев сильного, могучего зверя. На свою руку и меткий глаз он надеялся, хотя был уже и немолодой.

Когда Степаныч, немного погодя, зашел за кусты, то увидел лежащую на земле Катю, в разорванном платье и с окровавленной головой, и рядом мужика, с развороченной грудью, которая напоминала кровавое месиво. Глянув мельком на его лицо, Степаныч понял, что это и есть тот беглый зэк с фотографии. Затем он подошел к внучке и, нагнувшись к ней, прошептал:

- Катя! Внученька! Добрая ты душа, как же так, разве можно верить всем без оглядки. Сердобольная ты моя.

И, закрыв лицо руками, заплакал, всхлипывая и давясь рыданиями. Ему, казалось, он потерял вместе с Катей все, она была его единственной радостью и отрадой. И тут Катя застонала чуть слышно, но Степаныч услышал. Он нагнулся к ней и с шепотом «Живая, живая моя хорошая», взял ее на руки и, прижав ее бережно к груди, пошел к деревни так быстро, как мог.

 

6.

 

Ну, Степаныч, спасибо за помощь в поимке беглого зэка. Туда ему и дорога. Зверь он и есть зверь. Он обреченный был на такой исход. Можно сказать, старик, проявил ты смелость в поимке опасного преступника. Молодец!

И начальник колонии еще и еще раз пожимал Степанычу руку, благодарил за помощь, хваля за то, что не растерялся старый охотник, скумекал что почем. Тут расклад один – кто кого. Медлить было нельзя .

Катя стояла в стороне и молча слушала. Лицо у нее осунулось и побледнело, голова была перевязана. Она стояла и думала о том, что если и есть у зверя доброе сердце, то его заглушает звериный инстинкт. Зверь остается зверем, даже если хочет казаться добрым. Хочет казаться…

 

 

ЧЕРТОВЩИНА

 

Мужик был обросший. С припухший физиономией и с каким-то потухшим взглядом. Он сидел за столом, на котором стоял стакан, распочатая бутылка водки и плавленый сырок.

«То ли еще выпить?» – подумал он и наполнил стакан. «Сколько же я уже злоупотребляю? Неделю? Две? Надо заканчивать с этим делом, а то так можно допиться и до чертей», – решил он и, обхватив голову руками, затих за столом, опустив глаза вниз. На душе скребли кошки, давила какая-то вина.

Вдруг ему послышался то ли всплеск воды, то ли какой шум. Он поднял глаза и не поверил себе сам. На краю стакана, стоящего на столе, опустив ноги с копытцами внутрь, сидел маленький чертик и неспешно водил по спиртному опущенным в нее трезубцем, образуя этим на жидкости волны и не большие всплески. «Не может быть», – удивился Мужик и протер глаза. Черт не исчезал, а делал свое дело с задумчивым видом, как-то устало и нехотя.

Ты кто? – не выдержал Мужик.

Нечистый отвлекся от своего занятия и, глянув на мужика, произнес:

Черт, кто же еще? Сам меня вспомнил, я и пришел.

Кто я? – не поверил Мужик.

А кто подумал, что можно допиться до чертей? Ты! Вот я и появился!

А почему раньше не появлялся?

Некогда было, не один ты у меня, еле успеваю ко всем слетать. Дожились, уже чертей на всех алкоголиков не хватает. Кому скажи, не поверят, – вздохнул черт.

Мужик, молча, удивленными глазами смотрел на него (все-таки в первый раз воочию лицезрел этакую нечисть). Черт как черт, с копытами на ногах, весь в шерсти, с пятаком вместо носа, с рогами и с хвостом, которым он небрежно помахивал.

Только был он крошечный, такой мини-черт.

Тебя не может быть, ты плод моей фантазии,– твердо сказал Мужик.

Ошибочка, товарищ алкоголик, я есть, и с этим не поспоришь.

А зачем ты прилетел ко мне, мог бы и пролететь мимо.

Не мог,– помолчав, ответил гость,– я прилетел, чтобы подтолкнуть тебя на какую-нибудь гадость. Такая уж у меня работа, так что если что, извиняйте.

На какую гадость? – захотелось Мужику определенности.

На любую! Вас, пьяниц, легко можно убедить,– тут черт немного подумал,– например, повеситься. Вы же сопротивляться-то не можете, силы воли на то нет. Из-за этого так много суицида среди пьяниц.

Да ну! – удивился Мужик,– попробуй, если получится, со мной это не пройдет!

Тебя из дому жена выгнала?

Выгнала,– кивнул Мужик.

Дети про тебя забыли?

Забыли,– всхлипнул Мужик.

На работе на тебе поставили крест,– давил на психику черт.

Точно,– Мужик уже плакал в голос.

И кому ты нужен в этой жизни, скажи мне?

Никому-у-у,– Мужик, рыдая, упал на стол, обхватив голову руками.

Так зачем тебе жить,– задумчиво размышляя как бы вслух, произнес лукавый,– твоей смерти и не заметят. Был, ты и нет тебя. Слезу-то некому будет пустить, не то что…

Это точно,– вытирая слезы, пьяно согласился Мужик.

Лучше умереть, там спокойнее, никто не будет унижать, кричать, обзывать никчемным. Пусть живут, как хотят.

Пусть,– согласился Мужик,– все равно никто меня не любит, и никому я не нужен.

Вон видишь, веревка висит, а вот там крюк. Иди! Если ты Мужик, сделай петлю и…- тут черт щелкнул в воздухе над головой пальцами.

И пойду, и сделаю, на кой мне жить,– после этих слов Мужик встал со стула, шатаясь, взял веревку и отправился к крюку, утирая слезы досады и жалости к себе любимому.

Черт, молча, за ним наблюдал, шевеля ушами и время от времени швыркая носом. «Грипп что ли подхватил,– подумал он про себя,– провались такая работа, летай по холоду от одного алкоголика к другому. Вызова за вызовами. И когда они только пить бросят? Ядри их. Опостылели, как не знаю кто». Тут глянув на мужика, лукавый увидел, как тот сделал петлю и норовит просунуть туда голову.

Э-Э! – закричал черт,– стой! Ты куда?

И стал размахивать своим трезубцем, чтоб привлечь внимание лишающего себя жизни.

Мужик как-то встрепенулся и, враз протрезвев, отбросил от себя веревку.

Мать моя,– прошептал он,– я же чуть не того…

И со страхом глянул на орудие своего самоубийства.

Так кто прав? – заулыбался лукавый,– я могу заставить сделать все, что угодно. Не зря про нас дурная слава идет. Так что не спорь со мной. Только жалко мне тебя стало, не совсем ты еще пропащий.

Как тебе удалось убедить меня, что жить больше незачем? – недоумевал Мужик.

Ничего особенного, мы проходим начальный курс психологии,– скромно признался гость.

Умный чертяка,– с завистью сказал Мужик.

Не без этого,– гордо отозвался черт,– иди, поговорим как мужик с мужиком.

Пьяница послушно сел за стол.

Лукавый хотел повернуться к нему, но не удержался на краю стакана и упал прямо в него, громко бултыхнув водкой. Он, как ошпаренный, выпрыгнул из стакана и стал отряхиваться, смешно ударяя себя хвостом и тряся боками.

Ну и запах, – морщился Черт, обнюхивая себя,– как вы вообще пьете эту гадость?

Так и пьем, это тебе не конфеты есть, тут сноровка нужна,– произнес Мужик, закинув ногу на ногу.

Завязывай с этим делом,– строго сказал Нечистый,– а то в следующий раз не буду останавливать тебя, хошь вешайся, хошь стреляйся – твоя жизнь. Скажи спасибо, что у меня сегодня настроение хорошее, ностальгическое какое-то.

Спасибо,– выдохнул Мужик.

Да какое там спасибо,– махнул рукой черт,– опять без зарплаты останусь. И не видать мне премии как райского сада. А все из-за своей безмерной жалости. Будь она не ладна. Жалко мне вас бывает. А это в нашей работе не приветствуется.

А что, за нас и зарплату дают? – удивился алкоголик.

- А то! Как же, чем больше загубленных душ, тем больше зарплата. Даже грамоты дают. Квартал скоро кончится, а у меня план не выполнен. Эхо-хо! – вздохнул устало Лукавый.

Взбучка, поди, тебе будет от начальства,– посочувствовал Мужик.

- А как ты думаешь, всем план подавай! Брошу эту постылую работу – души-то просто так губить. Не хватает у меня зла, а без этого в нашей работе никуда.

В семье не без урода,– посочувствовал Мужик.

Это точно! Все у меня злые, а я не такой. Нет! Я тоже, конечно, бываю злым, но редко. А как не будешь злым, в семье десять ртов и все есть просят? Черт меня дернул молодым жениться, гулял бы сейчас да гулял. Да-а, мужик без бабы, что дерево без гусеницы.

Те же проблемы, баба она и есть баба,– вздохнул Мужик и, покосившись на бутылку, стоявшую на столе, произнес,– водочки, что ли выпить.

Пей,- равнодушно прореагировал Черт, – только по твоей улице следующая смена не моя, а злого-презлого старого седого черта. Ему на пенсию скоро, так что ему все единожды. Бес, одним словом. Он с тобой чикаться не будет, тот имеет грамоты за злость, и не одну, у того разговор с такими, как ты, короткий, – и после этих слов покосился на крюк с висящей на ней веревкой.

Алкоголик опасливо отодвинул от себя стакан. Жить-то он, все одно, хотел.

Ладно,– сказал Черт,– некогда мне, время поджимает, у меня еще вызовов куча. Чем дольше у вас, людей, затягиваются праздники, тем у нас больше работы. Вот такой парадокс!

И тут он, подлетев к самому уху мужика, прошептал:

А пить-то бросай, а то засосет нечистый твои помыслы, и сгинешь. А у тебя детки и жена. На кого они обопрутся в трудную минуту, как не на тебя. Без тебя трудно им будет.

И после этих слов больно кольнул его трезубцем в мочку уха.

Затем он подлетел к открытой форточке и, уже вылетая, крикнул:

Думай, давай, есть еще время, но на бесконечность не рассчитывай, мне недолго еще раз вернуться. Тогда не отвертишься. Я ведь не всегда добрым бываю.

И улетел, махнув напоследок хвостом.

Мужик подошел к окну и долго смотрел ему вслед, как он, кувыркаясь в воздухе, полетел в соседний, стоявший напротив дом. «К Петрухе, наверное – подумалось ему,– тот давно уже все рекорды по пьянству побил».

Наутро, подойдя к зеркалу, он брезгливо осмотрел себя, затем умылся и чисто выбрился.

«Может, это приснилось?» – думал он, вспоминая незваного гостя. – Мало ли что по пьянке привидится?».

Но ухо побаливало, и на нем было четко видно три отметины от трезубца. Значит, правда,– решил мужик,– все завязываю, если тебя посетил черт, это уже о чем-то говорит.

И завязал, и не рассказал никому почему. Этот разговор с рогатым гостем он оставил в тайне. Верь не верь, но вот такая случилась чертовщина.